Не верь тем

К пятнице я перестала различать дни. Они слиплись, как страницы в мокрой книге. Я знала только, что вечером снова идти на Кэлтон-Хилл, что в холодильнике лежит йогурт с истёкшим сроком и что кассета лежит в сумке, завёрнутая в шарф, будто может простудиться.

Магнитофон я взяла тоже. Нелепая картина: женщина в плаще несёт по Принсес-стрит отцовский «Грюндиг» размером с чемодан. Девушка в кофейне даже придержала мне дверь.

— Что это? — спросил Калум, когда я поставила магнитофон на пульт.

— Реликвия. — Я достала кассету. — Мне нужно знать про вторую сторону всё, что можно знать. Сможешь?

Он повертел кассету в пальцах осторожно, как берут птенца. Надпись на обложке прочёл дважды. Я видела, как у него дёрнулась щека, но он ничего не спросил. Это было в нём самое странное и самое удобное: он не лез.

— До эфира набросаю, — сказал он. — Остальное потом.

Мойра к нам в тот вечер не заходила. Дверь её кабинета была закрыта, из-под неё не пробивалось света. Я дотронулась до косяка, села за микрофон и сказала то, что говорила двенадцать лет:

— «Кэлтон», ночной эфир. Если вам не спится, мне тоже.

Первый час был тихим, как бывает в пятницу, когда люди ещё надеются, что повеселятся, а потом идут домой в одиночестве. Позвонил старик, который сорок лет водил автобус по Принсес-стрит и теперь не мог заснуть без гула мотора. Я поставила ему шум дизеля и дождь, и он сказал в трубку: «Вот теперь да». Позвонила девочка, которой впервые разбили сердце, и мы вдвоём придумывали, что с этим делать. Я сказала что-то вроде «оно будет болеть, а потом перестанет болеть, и это будет страшнее», и сама удивилась, откуда это взялось.

Мэри позвонила в половине первого.

— Ты ела? — спросила она вместо приветствия.

— Йогурт.

— Это не еда, милая. Это обман желудка.

Я засмеялась. Потом она замолчала, и я услышала в трубке, как скрипит её старое кресло.

— Сегодня он позвонит, — сказала Мэри. — Не знаю почему. Просто слышу. Если позвонит, поговори. Не бойся.

— Мэри, вы же сами просили не отвечать…

— Я просила, когда ты была не готова. Сейчас готова. Я слышу.

В 01:41 загорелась линия четыре.

Я успела вдохнуть. Калум не поднял палец, просто смотрел на меня сквозь стекло, и в его глазах было: «Решай сама».

— «Кэлтон», слушаю вас.

— Не называй меня, — сказал голос. Без приветствия, быстро, будто сбивалось дыхание. — Ни имени, ни слова. Здесь слушают не только слушатели.

У меня свело пальцы. Так бывает, когда держишь что-то слишком крепко.

— Хорошо, — сказала я обычным эфирным голосом. Несколько тысяч человек сейчас слышали нормальную ведущую. — Чем могу помочь?

— Ты получила кассету.

— Получила.

— Я не мог придумать, как иначе.

Он замолчал. Я слышала его дыхание, ровное и утомлённое, и ещё что-то на заднем плане: низкий тягучий звук, повторявшийся через равные промежутки. Как будто далеко кто-то дул в пустую бутылку размером с дом.

— Часы, — сказала я так тихо, что микрофон почти не взял. — Откуда у тебя часы?

— Не могу. Не по этой линии.

— Тогда по какой?

— Выдра. — Он произнёс это почти нежно. — Я тебе не враг. Мне нужно, чтобы ты это знала, прежде чем я скажу следующее. Ты не поверишь, а я не могу объяснить.

— Говори.

Тишина. Далёкий горн прогудел ещё раз.

— Не верь тем, кто помог тебе выжить.

Лампочка погасла. Не щёлкнула, не оборвалась на полуслове. Просто вышла, как выходит лампа, у которой кончился срок.

Я смотрела на микрофон. Прошло секунд пять, а в эфире это вечность. Я потянулась к кнопке, поставила Нину Симон и повернулась к стеклу.

Калум уже стоял в дверях аппаратной с наушниками в руке.

— Послушай, — сказал он и протянул их мне. — Не слова. То, что между ними.

Он включил запись звонка с задержкой. Там, где голос молчал, был тот самый низкий протяжный звук.

— Туманный горн, — сказал Калум. — Раз в тридцать секунд, и тон ниже, чем у судов в Лейте. Я вырос на побережье, я знаю разницу. Такие горны стоят на маяках и на островах, а не в городе.

— На островах, — повторила я.

— И ещё. — Он положил передо мной лист со спектрограммой, на которой дрожали разноцветные полосы. — Я прогнал вторую сторону кассеты. «Слушай» записано на хороший цифровой диктофон, потом переписано на плёнку. Тот же горн, тот же тон. Это записано там же, откуда он звонит. Но не сегодня. Раньше.

— Зачем он мне это говорит? — Я услышала, как голос у меня садится. — «Не верь тем, кто помог тебе выжить». Кто это вообще?

— Не знаю. — Он не отвёл взгляд. — Но ты уже думаешь о списке. Я вижу.

Я думала, конечно. Думала с того мгновения, как погасла лампочка. Список был коротким. Врачи, которых я не помнила по именам. Медсестра Лиззи, которая приносила мне чай с мёдом и ни разу не спросила, что случилось. Инспектор Лоу, державший меня за руку. Мойра, которая вернула меня в эфир, когда я с трудом связывала фразы. Мэри к списку не относилась: она появилась позже и спасала меня по мелочам.

И Гордон. Гордон, который оплатил палату, сиделку, терапию, камень на могиле. Гордон, который сидел у моей кровати на одиннадцатый день, когда я пришла в себя, и сказал мне первое, что я услышала в новом мире: «Тише, тише, Эйли, всё позади. О Руайри я позаботился».

О Руайри я позаботился.

Раньше я слышала в этой фразе заботу. Теперь слышала в ней глагол.

Я отогнала мысль, как отгоняют муху. Это работает, пока мух немного.

Мы вышли вместе под утренний свет, серый, как мыло. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Гордона: «Эйли, дорогая, жду тебя завтра в семь. Будет и инспектор Лоу, он давно хотел увидеть, как ты. Не опаздывай».

Я показала экран Калуму. Он прочёл, и у него слегка побелели костяшки пальцев.

— Идти необязательно, — сказал он.

— Обязательно, — ответила я. — Хочу посмотреть ему в глаза.

Он помолчал и добавил тихо, глядя не на меня, а на мокрую мостовую:

— Тогда я подожду снаружи.