Что мы загадали

Булочка тёплая, и от этого мне почему-то хочется плакать ещё сильнее.

Мэйбл Хоторн садится напротив, обхватывает кружку обеими руками и смотрит в окно, где серое небо уже наползает на верхушки сосен. Итан сидит рядом, так близко, что я чувствую тепло его плеча. Под столом наши пальцы сами находят друг друга. Я не помню, как это случилось.

— Начну с тебя, девочка, — говорит Мэйбл. — Потому что ты пришла первой.

Она рассказывает, и я слушаю историю маленькой девочки, которую знаю лучше всех на свете.

Мне было девять. Я приехала в «Тихую Гавань» на всё лето, потому что у мамы был тяжёлый год и ей нужно было, чтобы кто-то за мной присматривал. Я была тихой. Такой тихой, что дети забывали про моё существование, пока им что-нибудь не было нужно. Тогда они вспоминали. «Майя, подержи моё одеяло». «Майя, отнеси мой рюкзак». «Майя, скажи вожатой, что это не я». Я говорила: «Конечно». Всегда. Даже когда не хотела. Даже когда ныло в груди. Однажды вечером я спряталась на кухне за печью, потому что не знала, куда ещё деваться, и Мэйбл нашла меня там, молча протянула булочку и сказала: «Сиди, сколько нужно».

Я просидела три недели.

— А ты, мальчик, — продолжает Мэйбл, поворачиваясь к Итану, — был совсем другой. Огонь. Десять лет, а характера на взрослого. Дрался из-за ерунды, кричал, хлопал дверями. Ты хотел выйти на сцену на вечернем костре. У нас был такой каменный амфитеатр, где дети показывали представления. Тебе дали роль в пьесе, а ты забыл слова и застыл. Над тобой посмеялись. Не злобно, по-детски. Но ты убежал в лес и два часа сидел там, пока тебя не нашли.

Итан сжимает мою руку. Он смотрит в стол.

— Я помню, как стоял на этой сцене, — говорит он глухо. — Свет был, и я не мог вспомнить ни слова.

— Ты вернулся туда ночью, — тихо говорит Мэйбл. — Один. И просто стоял. Я видела из окна кухни. Ты хотел, чтобы никто не смотрел, но чтобы всё было по-настоящему.

Колокол.

Я слышу его не ушами, а где-то внутри, под рёбрами: далёкий, медный, низкий. Среда обмена. Раннее утро, туман, мокрая трава под босыми ногами. Вожатая Дорис зачитывает пары. Меня и десятилетнего мальчика, которого я боялась больше всех, поставили вместе. Он должен был работать на кухне, помогать Мэйбл. А я, самая тихая девочка в лагере, должна была весь день командовать малышами.

— Ты хоть понимаешь, что это значит? — шипел он на меня, пока мы стояли в очереди на завтрак. — Ты же никому не скажешь «нет».

— А ты же всех обзовёшь, — шипела я в ответ.

Мы были идеальными врагами.

— День вышел ужасный, — говорит Мэйбл. — Для обоих. Ты, девочка, не справлялась: малыши сели тебе на голову, один упал в ручей, двое подрались. А ты, мальчик, сжёг три противня с тестом и швырнул миску в стену. Я отправила тебя во двор остыть. И ты не поверишь, что случилось потом.

Я знаю. Я вспоминаю, как вышла на задний двор кухни, красная, мокрая, уставшая, готовая заплакать, и увидела мальчишку, сидящего на ступеньках с обожжёнными ладонями. Он поднял на меня глаза. Злые, красные, детские. Мы смотрели друг на друга минуту. Потом он сказал: «У тебя тоже ужасно?» И я ответила: «Ужасно». И мы оба рассмеялись.

— Вы просидели там до вечера, — рассказывает Мэйбл. — Рассказывали друг другу, каково это. Ты, мальчик, узнал, что такое не уметь отказывать, когда внутри всё кричит «нет». А ты, девочка, поняла, что такое злость, которая не злость вовсе, а страх, что тебя не услышат. Вы поняли друг друга лучше, чем взрослые понимают себя за всю жизнь.

Итан поднимает голову. Глаза у него блестят.

— Что было потом?

Мэйбл молчит. Гром за окном раскатывается ближе. Звякает посуда на полке.

— Потом пришла гроза, — отвечает она. — Дети были на поляне, у костра. Вожатые начали загонять их по домикам. Я видела, как вы бежали к башне, потому что вам поручили звонить в колокол, чтобы собрать всех. Вы схватились за верёвку вдвоём. Она была тяжёлая, вам не хватало сил. И в тот момент в колокол ударила молния.

Я зажмуриваюсь. Вспышка. Белая, огромная, глухая. Запах озона. Звон, который не прекращается. И мы вдвоём, крепко держась за мокрую верёвку, смотрим друг на друга. Мне девять. Ему десять. Мы не умерли, и это почему-то не удивляет.

— Я нашла вас через минуту, — продолжает Мэйбл. — Вы стояли под колоколом, целые и невредимые, и в руках у каждого была половинка жетона. Знаете, что это было? Старая лагерная монета, которую вожатые вешали на шею победителям в играх. Вы получили одну на двоих за хорошую работу в Среду обмена. Она разломилась. Не от удара. Просто сама, пополам, прямо у вас в руках. А вы смотрели друг на друга и говорили.

— Что мы говорили? — шепчу я.

— Вы обещали. — Мэйбл закрывает глаза, словно перечитывает давно выученную страницу. — «Давай поменяемся по-настоящему, — сказал ты, мальчик. — Чтобы я понял тебя, а ты меня. И чтобы всегда». А ты, девочка, ответила: «Обещаю. Поменяемся и поймём». Вы протянули друг другу по половинке и поклялись. Дети всегда клянутся серьёзно. Это самые страшные клятвы на свете.

Мы с Итаном сидим молча. Я чувствую, как у меня дрожат плечи.

— И потом, — спрашивает он наконец. — Почему мы забыли?

— Потому что вас забрали. — Мэйбл опускает глаза. — Лагерь закрыли на следующий день. Родители приехали за детьми. Твоя мама, девочка, плакала, обнимая тебя, и не хотела знать подробностей. Твоя бабушка, мальчик, увезла тебя в тот же вечер. Я думаю… — она запинается, — я думаю, что забыли вы не просто так. Клятва была слишком сильной. Дети не могли нести её в себе. Она ждала. Пока вам не придёт время вспомнить.

— Четырнадцать лет, — говорит Итан.

— Четырнадцать. Пока две половинки не встретились снова.

Меня обдаёт холодом.

— В ту ночь, — говорю я медленно. — Когда я пришла в «Лантерн» с тортом. Моя подвеска была на мне. А его…

— В ножевом рулоне, на кухне, — заканчивает Итан. — В тридцати футах от тебя.

— Они проснулись, — тихо подтверждает Мэйбл. — Жетон проснулся. И обещание тоже. Вы забыли его, но оно не забыло вас. Это не проклятие, дети. Это не ошибка. Это просто… исполнение. Детская клятва, которая ждала, пока вы вырастете и сможете её сдержать.

Мы долго молчим. Дождь начинает стучать по крыше сначала редкими каплями, потом всё сильнее. Мэйбл встаёт, подбрасывает в печь полено.

— Но почему иногда обмена не было? — спрашивает Итан. — На прошлой неделе мы… поссорились. Нас разделили. И в среду всё прекратилось.

— Потому что клятва была не про тела, — отвечает она, не оборачиваясь. — Она была про понимание. «Поменяемся и поймём». Пока вы стараетесь понять друг друга, обмен работает. Когда перестаёте, он гаснет. Он дышит вместе с вами.

— А когда он закончится? — спрашиваю я.

Мэйбл поворачивается. Лицо у неё усталое и очень мудрое.

— Когда клятва исполнится, девочка. Когда вы поймёте друг друга по-настоящему. Может быть, через год. Может, завтра. Я не знаю.

Эти слова ложатся на меня тяжело, как мокрое пальто.

Я смотрю на Итана. На его руки, большие, в мелких шрамах. На его лицо, которое я теперь знаю изнутри и снаружи. И понимаю, что сейчас, в этой тёплой столовой, мне страшнее, чем в кабинете у Вивьен Лэнгли.

Потому что я всё это время боялась, что обмен не кончится.

А теперь я боюсь, что он кончится.

Итан молчит. Я чувствую его пальцы в своих, и они чуть вздрагивают. Мы оба понимаем: чем лучше мы понимаем друг друга, тем ближе тот день, после которого не будет ни сред, ни записок, ни чужого тела. Только мы. Сами. Без волшебства. Без объяснений.

И вот этого мы оба боимся.

За окном ударяет гром. Над лесом вспыхивает молния, и на секунду комната становится белой. Колокол на башне звенит сам, от ветра, один раз, тихо и протяжно.

— Он тоже вас ждал, — говорит Мэйбл.