План на премьерную среду

Обратная дорога занимает шесть часов, и мы ни разу не включаем радио.

Майя спит у меня на плече, когда я съезжаю с трассы на мост. Я веду машину одной рукой, чтобы не разбудить её, и думаю обо всём сразу: о колоколе, о булочках с корицей, о бабушке Ноэми, которая за бутылку вина когда-то купила у Мэйбл рецепт, не зная, что покупает ключ. Мы расстались с Мэйбл на рассвете. Она вышла к воротам и долго стояла, пока мы не скрылись за поворотом. На прощание сунула мне в руки пакет с булочками и сказала только: «Не потеряйте друг друга второй раз».

Телефон оживает, как только мы въезжаем в зону связи. Сразу восемнадцать сообщений от Бекки, пять от шефа, одно от Тео: «Босс, возвращайтесь, мы скучаем, Виктор плакал». И одно, самое короткое, от Лидии Окафор, адресованное Майе, но пересланное мне: «Она не отправила запись. Но у неё что-то на уме. Приходи как можно скорее».

Майя просыпается, читает, молчит. Потом достаёт свой телефон. На экране уведомление, которое пришло два часа назад: сообщение от Вивьен.

«Дорогая Майя. Благодарю за откровенный разговор в среду. Я решила не торопиться. В вечер премьеры, ровно в 19:30, за полчаса до поднятия занавеса, запись окажется у Говарда. Он будет в таком состоянии, что не успеет ни выслушать тебя, ни остановить меня. Рейнольд опубликует рецензию на „Лантерн“ в четверг, наутро после моего триумфа. Если до среды ты принесёшь мне рецепты, я подумаю о милосердии. Целую. В.»

Майя долго смотрит на экран. Потом очень спокойно выключает телефон.

— Значит, у нас пять дней, — говорит она.

— Значит, пять дней.

— Итан, — она поворачивается ко мне, и в её глазах я вижу то, чего не видел раньше. Не страх, а что-то вроде ясности. — Мы больше не будем бежать. Мы будем ловить.

План рождается не сразу и не легко. В понедельник мы встречаемся на кухне у Бекки, которая согласилась нас приютить и сразу заявила, что не желает знать подробностей. Во вторник приходит Лидия: тихая, собранная, с блокнотом и гарнитурой на шее. Она слушает, не перебивая, потом откладывает ручку.

— Значит, вы хотите, чтобы Вивьен сказала всё вслух, — подытоживает она. — И чтобы это услышали все.

— Именно, — говорит Майя.

— Через мою гарнитуру.

— Да.

Лидия поднимает глаза.

— На премьере у меня канал связи со всеми: Говард, Стефан, звук, свет, оркестровая яма, закулисье. Если я оставлю микрофон открытым, всё, что произнесёт любой человек в наушниках, услышат все остальные. — Она слабо улыбается. — Я три года мечтала об этом. Но вам придётся убедить её надеть гарнитуру.

— Не её, — отвечаю я. — Меня.

Все замолкают.

Идея проста и безумна. В среду вечером, если обмен случится, как мы надеемся, я окажусь в теле Майи, в театре, за двадцать минут до начала. Вивьен будет искать «Майю», чтобы получить окончательный ответ. Я пообещаю ей рецепты, но сначала попрошу её признаться: как она подделала записи в документе, как договорилась с Хартом, что собирается делать с Говардом. Вивьен не станет говорить при свидетелях. Но она думает, что Майя одна. Она не знает, что у Майи на шее гарнитура с включённым каналом.

— А если обмена не будет? — спрашивает Бекка из угла.

Мы с Майей переглядываемся.

— Тогда Майя будет в театре сама, — говорю я. — А я готовлю для Харта. И мы всё равно попробуем.

— Это хуже. Гораздо хуже.

— Но выполнимо, — тихо замечает Майя.

Дальше мы обсуждаем детали. Майя рисует схему кулис: где стоит Вивьен перед выходом, как проходить мимо гримёрок, какая дверь скрипит, какая нет, где слышно, а где нет. Она знает театр так, как я знаю свою кухню: по запаху, по звуку, по походке. Я же должен научиться вести себя так, как она, и не сорваться. Она учит меня дышать: три раза на вдох, четыре на выдох. «Это для Вивьен, — объясняет она. — Когда начнёшь злиться, считай».

— А если не получится?

— Тогда злись, — говорит она. — Только по плану.

Мы оба смеёмся. Бекка закатывает глаза.

Чуть позже, когда Лидия уходит, а Бекка делает вид, что занялась заготовками, Майя отводит меня в сторону.

— А Харт? — спрашивает она тихо. — Пока ты в театре, я буду на кухне, в твоём теле. Он придёт. Бекка видела в книге броней: Рейнольд заказал столик на 19:30.

— Ты знаешь, что с ним делать.

— Я знаю, что мне делать с рыбой. С критиком — нет.

— Просто говори правду, — отвечаю я. — Ты умеешь. Показывай ему скриншот из документа, расскажи про Вивьен, про записку. Харт не дурак. Если он поймёт, что его используют, он сам поступит правильно.

— А если не поймёт?

— Тогда пусть пишет что хочет. Мы выдержим.

Во вторник вечером, накануне премьеры, мы поднимаемся на крышу моего дома. Это обычная бруклинская крыша с гудроном, пустыми бутылками и видом на мосты. Кардамон, которого мы взяли с собой, забирается на трубу и сидит там, как маленький рыжий вожак. Внизу переливается огнями Нью-Йорк.

Мы сидим на старом диване, который кто-то вытащил сюда ещё до меня. Майя закутана в мой плед. Она долго смотрит на город, а потом говорит, не поворачивая головы:

— Итан, я боюсь.

— Знаю. Завтра сложный день.

— Не в этом дело. — Она делает паузу. — Помнишь, что сказала Мэйбл? Когда мы поймём друг друга по-настоящему, обмен закончится. А я каждый день понимаю тебя всё лучше. Я знаю, что ты ненавидишь, когда мнут салфетки. Знаю, что ты читаешь рецепты как стихи. Знаю, что ты ещё ни разу не сказал мне «я боюсь», хотя боишься всё время.

— Я тоже боюсь, — говорю я.

— Чего?

— Что завтра у нас получится, — отвечаю я и сам удивляюсь, как легко это выходит. — Что мы справимся с Вивьен, и я проснусь в четверг в собственной постели, и больше не будет сред. Не будет документа. Не будет повода писать тебе в три часа ночи: «Не сжигай соус». — Я усмехаюсь. — Я никогда так не боялся победы.

Майя придвигается ближе.

— А если обмен кончится, — шепчет она, — мы всё равно будем?

— Каждую среду. — Я поворачиваюсь и впервые за долгое время смотрю прямо ей в глаза, в её настоящие, в карие, теплые, мои любимые. — И по четвергам. И по пятницам. По всем дням недели, какие найдёшь.

Она улыбается. В глазах у неё блестит что-то, чего не передать словами.

— Это уже не обещание, — говорит она. — Это расписание.

— Лучшее, что у меня когда-либо было.

Она кладёт голову мне на плечо. Кардамон мурлычет на трубе. Где-то далеко ползёт по мосту поезд, огни его скользят по тёмной воде. Я думаю о том, что завтра всё решится. И что я готов, даже если не знаю к чему.

Мы сидим так до полуночи, пока не становится холодно. А когда я провожаю её до лестницы, она вдруг оборачивается и произносит тихо:

— Итан. Что бы ни случилось завтра, спасибо за все среды.

Я не успеваю ответить, потому что она уже уходит вниз, но я долго стою на крыше, держа в руках её плед и ещё хранящийся в нём запах бергамота.