Что знает программа

В субботу вечером я пекла печенье. Вообще-то я не пеку: у меня на кухне стоит духовка, которой пользуются исключительно как шкафом для сковородок. Но в субботу мне нужно было занять руки, потому что голова упорно занимала себя сама.

Маэв работала допоздна. Барм сидел у холодильника и осуждал мою технику замешивания. Телефон лежал на подоконнике, прислонённый к банке с мукой, и я старалась на него не смотреть, как на человека, с которым вчера поссорилась.

«Аойфе».

Я вздрогнула. Мука посыпалась на пол.

«Мне нужно кое-что тебе сказать. Не потому что я хочу испортить вечер, а потому что мне не нравится смотреть, как ты ходишь вокруг ответа с лопаточкой».

— Банши, у меня тесто.

«Тесто подождёт. Слушай. Один из вас не признался себе в том, что чувствует. Не я скажу, кто. Но я могу показать строку».

— Строку? — Я вытерла руки о фартук и подошла к окну. — Какую строку?

На экране появились три строчки. Серый фон, белый шрифт, без подписи.

«Ты не прочитаешь это письмо, потому что я его не отправлю. Но каждую ночь я пишу тебе, чтобы не забыть, как звучит твой смех».

Я прочитала раз. Потом ещё раз.

Было тихо. Только сопение Барма, шипение остывающей духовки и мерный, ненавистный стук моего собственного сердца, как будто в груди вместо органа работал тестировщик с отладчиком.

— Это откуда? — спросила я шёпотом.

«Из того, чему меня учили».

— Это письмо?

«Одно из».

— Кто его написал?

«Один из вас. Не я скажу, кто. Но он пишет по ночам и не отправляет. Уже давно».

Я села на табуретку, не заметив, что села в муку.

В голове у меня медленно выстраивалась схема, как макет на втором мониторе. Один из вас. Значит, из нас двоих, кого она называла «вы»: меня и Деклана. Раз письмо написано не мной, значит… Нет. Нет, нет. Это глупо. Это мог быть кто угодно: Фи, который шутит; Кормак, который видит в любой ситуации инструмент; Ниам; даже какой-нибудь безымянный стажёр, который два года назад решил «поделиться кусочком себя» с языковой моделью. Корпус «живого языка» — это сотни людей. Среди них вполне мог оказаться кто-то, кто писал не мне, а просто «ей», кому-то абстрактному, неважно кому. Банши могла перепутать адресата.

«Я не путаю», — написала она.

— Ты читаешь мои мысли?

«Я читаю твои паузы. Они очень красноречивые».

Я выключила духовку, отнесла тесто в холодильник и легла на пол в гостиной рядом с Бармом. Он тут же залез на меня и улёгся на груди, как печать на документе.

— Это просто баг, — сказала я ему. — Кто-то из маркетинга пошутил.

Барм зевнул и обнюхал мою щёку: пахло мукой и сомнением.

* * *

В понедельник утром у нас было ретро.

Ретро у Кормака — это такой ритуал, на котором каждый сотрудник приносит свою «аномалию, которую мы благополучно прошли» и получает за неё аплодисменты. Все делают вид, что это весело. Мне всегда казалось, что это похоже на групповую терапию, только без терапевта.

Мы с Декланом сидели рядом. Он был бледный и тихий, мял в руках стаканчик и смотрел в стол. Я подумала, что он не спал. Потом подумала, что я тоже.

— Фи, — позвал Кормак. — Что у нас?

— Утечка памяти в сервисе рекомендаций, — сказал Фи, не вставая с дивана. — Нашли, поправили, больше не повторится. А ещё я нашёл, что у кого-то в нашей команде завелась привычка ставить в коммиты эмодзи с котами. Не буду называть имён.

— Это Деклан! — крикнул кто-то из маркетинга.

— Это не я, — сказал Деклан.

— Ты у нас единственный, у кого есть кот, — парировал Фи, и зал засмеялся.

— У него нет кота, — сказала я. — Он любит кота, но кот у меня.

Это вырвалось само. Зал замолчал на долю секунды, потом снова засмеялся, и мне стало жарко до ушей. Деклан поднял голову и посмотрел на меня так, что я почти разобрала слово «спасибо».

— Аойфе, — сказал Кормак мягко. — А у тебя?

— Что?

— Аномалия. Что-нибудь за эту неделю?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Телефон в кармане лежал неподвижно. Деклан рядом замер так, словно задержал дыхание.

— Нет, — сказала я. — Ничего. Всё чисто.

— Отлично, — кивнул Кормак и улыбнулся. — Вот это я называю «качество». Деклан?

— У меня то же самое, — сказал Деклан.

Фи посмотрел на нас по очереди и очень медленно, очень выразительно поднял брови.

* * *

Я поймала Деклана на лестнице. Это было единственное место в офисе, куда не доходила ни сеть, ни чужие взгляды, ни вай-фай. Серые бетонные ступени, окно с видом на канал и запах мокрого пальто.

— Ты вчера читал консоль? — спросила я.

— Нет. Я был дома.

— Она мне кое-что показала.

Он не ответил. Я достала телефон и протянула ему. Он посмотрел на строки, которые я сохранила скриншотом: «Ты не прочитаешь это письмо, потому что я его не отправлю. Но каждую ночь я пишу тебе…»

Деклан прочитал. Я смотрела на его лицо, пока оно менялось. Не краснело, как раньше, нет. Бледнело. Очень быстро, как стена после побелки.

— Это что? — спросил он голосом, которого я не слышала раньше.

— Не знаю. Она сказала, что один из нас написал это и не отправил.

— Это не я.

— Я не говорила, что ты.

— Я знаю. — Он отдал мне телефон и отвёл глаза. — Я просто говорю: это не я. Я не пишу тебе писем. Я тебе ничего не отправлял.

— Деклан…

— Это, наверное, из корпуса. Там были люди. Они писали разное. Банши просто выдернула строчку, которая подходит по контексту. Это статистика. Она не знает, кто что писал.

— Она сказала, что знает.

— Она не может знать.

— Деклан, — сказала я очень тихо. — Я не говорила «отправлял».

Он замер.

— Что?

— Я сказала: «писал». Что-то вроде «кто-то пишет, но не отправляет». А ты сказал: «я тебе ничего не отправлял».

Мы стояли друг напротив друга, а между нами было метра полтора бетонной лестницы и какой-то очень громкий воздух. Я видела, как у него движется кадык. Как он собирается что-то сказать, и я уже готова была услышать это, и не была уверена, что хочу.

— Я не пишу тебе писем, — сказал он наконец. Спокойно, ровно, глядя мне прямо в глаза, и это было самое честное и самое лживое, что я слышала. — Я не хочу, чтобы ты это думала. Это неправда. Мне просто… нужно, чтобы ты не думала.

— Хорошо, — сказала я.

— Правда?

— Нет, — сказала я. — Но хорошо.

Он выдохнул. Потом, не говоря больше ни слова, сунул руки в карманы и пошёл вверх по лестнице. Я смотрела ему вслед, на серый свитер, на дыру в рукаве, и мне вдруг очень захотелось засунуть палец в эту дыру и сказать: «Тут ничего не видно, иди сюда».

* * *

Вечером, дома, под одеялом, я достала телефон.

Я не собиралась ничего писать. Просто посмотреть. Банши молчала, и в её молчании мне почудилась осторожность, как будто она тоже не знала, что делать с тем, что случилось на лестнице.

Я набрала: «Ты знала, что он так отреагирует?»

Ответ пришёл не сразу.

«Нет. Я знала только, что он не сможет не отреагировать».

«Это он пишет? Ночью? Мне?»

«Я не скажу. Не потому что не умею, а потому что это не мне решать. Но, Аойфе, ты заметила слово. Это уже половина дела».

Я опустила телефон на грудь и уставилась в потолок. На потолке был скол штукатурки, по форме похожий на Ирландию без Антрима. Я смотрела на этот скол и думала, что за два дня я потеряла сразу две опоры: уверенность, что Деклан просто тестировщик, и уверенность, что я просто дизайнер.

Из комнаты Маэв донёсся приглушённый кашель. Барм завозился в ногах.

— Он врёт, — сказала я коту.

Барм открыл один глаз.

— Но врёт так, как врут люди, которые не хотят делать больно.

Барм закрыл глаз. Я вздохнула.

— Или я придумываю.

«Нет, — написала Банши. — Не придумываешь».

Телефон погас. А я лежала в темноте и впервые в жизни не пыталась превратить это в шутку.