Трещина между союзниками

Расследование комиссии, продвигавшееся медленнее, чем надеялась Изадин, стало источником первого настоящего разногласия между ней и Рейном — не ссоры, но спора, достаточно серьёзного, чтобы оба почувствовали в нём эхо куда более глубокого различия в том, как каждый из них понимал границы допустимого.

— Комиссия работает слишком медленно, — сказал Рейн однажды вечером, расхаживая по библиотеке с раздражением, необычным для его обычно взвешенной манеры. — Слух против нас продолжает расти, пока три уважаемых лорда методично сверяют журналы полугодовой давности. К тому времени, как они найдут виновного, наша помолвка может не пережить голосования об утверждении.

— Медленное правосудие всё ещё правосудие, — возразила Изадин, хотя в глубине души понимала его тревогу: месяц, отведённый Советом на утверждение их союза, неумолимо сокращался, а комиссия действительно не спешила.

— Иногда медленное правосудие приходит слишком поздно, чтобы иметь значение, — сказал Рейн резче, чем намеревался, судя по тому, как он тут же осёкся, увидев её реакцию. — Изадин, у меня есть свои источники в Канцелярии. Я мог бы ускорить это дело, не дожидаясь официальной комиссии — не компроматом, не шантажом, но… давлением, которое лорд моего положения вполне может себе позволить.

— Каким давлением? — спросила она настороженно, чувствуя, как в его словах проступает нечто, весьма похожее на методы, от которых она сама только что сознательно отказалась.

— Я мог бы поговорить с некоторыми клерками Канцелярии лично, — признался он. — Напомнить им, кому они обязаны нынешним положением после падения Драум. Люди говорят охотнее, когда чувствуют, что молчание обойдётся им дороже, чем откровенность.

Изадин смотрела на него долгую минуту, чувствуя, как между ними — впервые за всё время их союза — пролегает нечто, что не было ни ссорой, ни недоверием, но было настоящим различием взглядов на то, каким инструментом можно, а каким нельзя пользоваться даже ради благой цели.

— Это тот же метод, от которого я отказалась неделю назад, — сказала она тихо. — Только вместо компромата — намёк на служебную немилость. Разница между этими вещами меньше, чем тебе хотелось бы думать, Антон.

Он замолчал, и по его лицу Изадин увидела, как в нём борются два человека: тот, что девять месяцев учился видеть мир её глазами, и тот, кто, воспитанный властью, доставшейся ему без борьбы, всё ещё иногда прибегал к привычным рычагам влияния, не задумываясь, откуда они у него взялись.

— Прости, — сказал он наконец, тяжело опускаясь в кресло. — Ты права. Я просто… боюсь потерять то, что мы только начали строить, и от этого страха ищу быстрые решения там, где ты ищешь верные.

— Я тоже боюсь, — призналась она, садясь рядом с ним. — Но я обещала себе, что если однажды окажусь у власти, я не стану той, кто отнял у меня отца. Мне нужно, чтобы ты понимал: эта граница для меня не тактика, Антон. Это единственное, что отличает меня от Драум.

Он взял её руку, и хотя разговор не закончился полным согласием — Рейн всё ещё считал, что медленное правосудие рискует прийти слишком поздно, — оба вышли из этого спора с более ясным пониманием того, насколько по-разному они привыкли смотреть на власть, и с молчаливым, невысказанным решением: если это различие когда-нибудь проявится снова, они обязаны говорить о нём открыто, а не позволять ему копиться в тени.