Тесная аудитория под аркадами

Во вторник Маттео пришёл в редакцию на двадцать минут раньше срока, потому что подозревал, что Джулия Ферри придёт на тридцать минут раньше. Он оказался прав в обоих случаях: она уже сидела за столом, расставив перед собой три карандаша, линейку и стопку подшивок, и выглядела как человек, готовящийся не к работе, а к осаде.

— Я принёс завтрак, — сказал он и поставил на стол бумажный пакет из пекарни на углу. Пакет сразу промаслился с одного бока.

— Я не ем на рабочем месте, — ответила Джулия, не поднимая головы. — Крошки.

— Крошки — единственная честная часть любого издания. — Он достал круассан, откусил и демонстративно уронил крошку на подшивку 1998 года. — Видишь? Теперь это живой документ.

Уголок её рта дёрнулся. Он не успел решить, была ли это улыбка или нервный тик, потому что Джулия тут же придвинула к нему лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком.

— Вот план, — сказала она. — Первый разворот через тринадцать дней. Нам нужен текст, фотография и макет. Я предлагаю идти от текста: сначала слова, потом иллюстрация.

— Нет, — сказал Маттео.

— Почему?

— Потому что картинка не иллюстрация. Она не обязана подпирать слова, как костыль.

— А слова не обязаны оправдываться перед картинкой, — парировала Джулия. — Ты видел, что делают с поэзией в журналах? Ставят рядом закат, и всё. Мол, красиво, пойдёмте дальше.

Маттео открыл рот, закрыл его и признал про себя, что она, к сожалению, права. Он обошёл стол, придвинул стул и сел напротив. Что-то в том, как она держала карандаш, напоминало ему человека, который крепко сжимает перила на лестнице: не потому что боится упасть, а так, на всякий случай.

Он достал ноутбук и открыл папку.

— Это мои работы за последние два года. Если нам предстоит договариваться, ты должна знать, с чем имеешь дело.

Портреты сменяли друг друга: студентки на ступенях Архигинназио, старик с газетой в кафе, девочка с велосипедом, залитая золотым закатным светом. Его хвалили за каждый из них. «Гениально, Маттео. Дыхание города». Джулия смотрела молча и на каждый кадр тратила ровно столько времени, сколько нужно на вычитку одной страницы. Не больше и не меньше. Закончив, она сказала:

— Они очень красивые.

Маттео услышал в этом «но» раньше, чем она его произнесла.

— Но я не понимаю, о чём они, — сказала Джулия. Потом, будто спохватившись, добавила: — Прости. Это грубо.

— Нет, — ответил он. Голос вышел ровнее, чем он рассчитывал. — Это точно.

Он год слышал, что его портреты гениальны, и год чувствовал, что с ними что-то не так. Теперь незнакомая девушка с тремя карандашами назвала это прямо, и от облегчения у него вдруг защипало в глазах. Он закрыл ноутбук слишком быстро.

— Давай посмотрим подшивки, — предложил он. — Вдруг там есть что-нибудь, от чего можно оттолкнуться.

Джулия кивнула с таким видом, будто он предложил самое разумное, что можно было сказать. Они вытащили с полки тяжёлые папки. Пыль взметнулась и повисла в солнечном луче. Маттео листал выпуски, не вчитываясь, и остановился на жёлтой тонкой брошюре с датой «1977». Фотографии в ней были чёрно-белыми: крыши Болоньи под снегом, студенты на ступенях под аркадами, женщина с книгой, смеющаяся так, будто ей только что рассказали самую удачную шутку в жизни. В нижнем углу страницы мелким шрифтом стояло: «Фото: В. Бьянки».

Он почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Что-то нашёл? — спросила Джулия.

— Мой дед, — сказал Маттео. — Витторио Бьянки. Я знал, что он снимал в молодости. Но он никогда не говорил, где.

Он перевернул страницу. Ещё одна его фотография: две фигуры под аркой, спиной к объективу, и между ними столько воздуха, что хотелось его потрогать. Дед умер три года назад. Они не успели поговорить о многом.

— Значит, камера, которая торчит из твоего рюкзака, — его? — спросила Джулия.

Маттео поднял голову. Она смотрела не на него, а на потёртый кожаный ремешок, и он вдруг понял, что за два дня она заметила больше, чем кто-либо за год.

— Его, — признал он. — Она мне досталась. Я ни разу не заряжал её плёнкой.

— Почему?

— Потому что тогда придётся снимать.

Это вышло честнее, чем он хотел. Он сразу сменил тон и ткнул пальцем в её план.

— Ладно, редактор Ферри. Предлагаю так. Пробный разворот. Ты выбираешь текст из тех, что принесли в ящик. Я выбираю фотографию. Не показываем друг другу, пока не положим рядом.

— Вслепую? — Джулия нахмурилась. — Это безответственно.

— Это честно. И ты ведь сама сказала, что картинка не должна оправдывать слова.

Она помолчала, потом кивнула:

— Хорошо. Но не думай, что я не буду придираться.

— Я бы расстроился, если бы ты не придиралась.

Она взяла со стола карандаш и записала что-то в углу листа. Потом, не глядя на него, сказала:

— И ещё. Не проси меня показывать мои тексты.

— Твои?

— Я не пишу, — быстро ответила Джулия. — Я корректор. Просто на всякий случай.

«На всякий случай» от человека, который ничего не пишет, было странной формулировкой. Маттео промолчал. Он давно научился замечать то, что люди говорят не губами, а пальцами: у Джулии на среднем пальце правой руки темнело пятно синих чернил, въевшееся так, что не отмывалось и за неделю. Так бывает у тех, кто пишет много и давно.

Он ничего не сказал. Он просто убрал круассан подальше от её подшивок.

Вечером, когда они наконец закрыли аудиторию на ключ, под аркадами уже зажглись жёлтые фонари. Джулия попрощалась коротко и ушла в сторону Виа Дзамбони, прижимая к себе сумку, как прижимают то, что боятся потерять. Маттео остался один. Аркады над ним уходили вдаль бесконечным коридором, и в этом коридоре гулко отдавались шаги прохожих.

Он снял рюкзак, расстегнул молнию и достал камеру. Тяжёлая, чуть холодная, с кожаным футляром, потёртым в тех местах, где дед держал её сорок лет. Он вспомнил жёлтую страницу 1977 года и женщину, смеющуюся так, словно её застали в самый счастливый момент жизни.

Маттео поднёс камеру к лицу. Под аркой никого не было. Только свет фонаря и пустая скамейка.

Он постоял так минуту. Потом опустил камеру, аккуратно убрал её обратно в рюкзак и пошёл домой. Но пальцы всё ещё помнили вес, и это было первое, что он почувствовал за целый год.