Первый разворот

За следующие десять дней Джулия отвергла четырнадцать фотографий, а Маттео — девять текстов, и вся доска в редакции покрылась жёлтыми стикерами, как дерево осенью.

«Слишком громко», — писала Джулия на очередном снимке, где закат над Пьяццей Маджоре пылал так, что хотелось надеть тёмные очки.

«Слишком вежливо», — отвечал Маттео на очередном стихотворении о листопаде, где осень подавалась так аккуратно, будто её только что вернули из химчистки.

Они спорили о каждой мелочи: о шрифте, о белом поле, о том, что считать пустотой, а что молчанием. Спорили так увлечённо, что однажды Эмилия, первокурсница, принёсшая в ящик две робкие страницы стихов, заглянула в дверь, прислушалась и тихо закрыла её снова. На следующий день на доске появился стикер, которого никто не писал: «Они уже женаты, просто ещё не знают».

Стикер сняли оба одновременно, не глядя друг на друга.

Джулия сама удивлялась тому, как легко ей с ним спорить. Обычно она проигрывала споры ещё до их начала: заранее соглашалась, чтобы поскорее остаться одной. А тут вдруг упиралась, как коза. И, что самое странное, ей не хотелось остаться одной. Ей хотелось выиграть.

Правда, под всем этим тихо тикало другое. Конверт с запиской она спрятала на дно сумки, под зелёную тетрадь, и каждое утро проверяла, на месте ли он, как проверяют, не погасла ли плита. Больше ничего не приходило. Но от этого не становилось легче: человек, который однажды прислал угрозу, не обязан присылать вторую. Ему достаточно подождать.

В пятницу, на одиннадцатый день, Маттео опоздал на сорок минут и вошёл в редакцию с видом человека, который решил сдаться или победить.

— Я принёс, — сказал он и положил на стол одну-единственную распечатку.

Джулия потянулась к ней с карандашом, готовая написать «слишком» что-нибудь. Но карандаш замер в воздухе.

На снимке была скамейка. Самая обычная деревянная скамейка под каменной аркой, в вечернем свете, пустая. Только на спинке лежал забытый кем-то шарф, тёмно-красный, свесившийся одним концом почти до земли. Вокруг ничего: ни людей, ни прохожих, только арка, тишина и ощущение, что кто-то ушёл минуту назад и непременно вернётся.

Джулии стало холодно. Не так, как бывает от сквозняка, а так, как бывает от узнавания.

Она знала эту скамейку. Она видела её в тетради. Строчки, которые она написала в ночь после летней сессии, были про эту скамейку, про это ожидание, про забытый шарф, которого она не упоминала, но который всё равно там был.

— Откуда это? — спросила она. Голос вышел тонким.

— Старый кадр, — ответил Маттео. — Год назад, на Санто-Стефано. Последняя вещь, которая мне нравилась. После неё я ничего не мог снять так, чтобы не стало стыдно. — Он потёр шею. — Плохо? Скажи честно. Я приготовился к «слишком».

Джулия подняла на него глаза. В этом взгляде не было ни насмешки, ни расчёта. Маттео ждал приговора, как ждут оценки за экзамен, на который шли без особой подготовки, но с большой надеждой.

— Хорошо, — сказала она. — Страшно хорошо.

— Правда?

— Правда.

Он выдохнул, и вместе с выдохом из его плеч ушло напряжение, которого она не замечала, пока оно не исчезло.

Теперь предстояло найти текст. Джулия, чувствуя на себе взгляд Маттео, открыла ящик с рукописями и вытащила страницу Эмилии: четыре строки о том, как осенью меняется вес вещей. Строки были неуклюжими, но живыми. Рядом с пустой скамейкой они вдруг зазвучали так, будто их писали для неё. Джулия положила листы бок о бок на столе, и они долго смотрели на получившееся молча.

— Это работает, — наконец сказал Маттео.

— Это работает, — повторила Джулия.

— Мы даже не поругались.

— Мы поругались одиннадцать дней.

— Я имею в виду, в последние пять минут.

Она рассмеялась. Не сдержалась, просто рассмеялась вслух, коротко и немного растерянно, и сама испугалась этого звука. Маттео смотрел на неё так, словно открыл новый вид света.

Они отметили успех в кафе на углу Виа Дзамбони, где подавали кофе с корицей и слишком сладкие бриошь. Вечер был тёплым для октября. За окном шумели студенты, пахло дождём и жареными каштанами, и Джулии вдруг показалось, что мир на секунду стал дружелюбным.

Именно в эту минуту колокольчик над дверью звякнул, и вошла Ариана Моска.

Она не изменилась. Всё так же гладкие тёмные волосы, пальто цвета спелой вишни и улыбка, которая всегда приходила на секунду раньше слов. С ней были двое парней с ноутбуками, и один из них нёс бейдж «Лента. Онлайн-журнал факультета».

— Джу, — сказала Ариана. Именно так, как раньше: нежно, с ударением на «у», будто это слово принадлежало только ей. — Какая встреча.

Джулия почувствовала, как каждый мускул в теле затвердел.

— Ариана.

— Слышала новость. — Ариана склонила голову набок. — Ты теперь редактор «Портика»? Какое счастье. Наконец-то вышла из своей комнаты. Я так за тебя рада. Серьёзно.

В её голосе не было ни капли яда. Именно поэтому Джулия поняла: это она. Это от неё конверт. Яд ей не нужен. Ариана всегда умела делать так, чтобы её слова звучали как подарок, пока не разворачиваешь упаковку.

— Спасибо, — ответила Джулия.

— Если что-то понадобится, — Ариана слегка прикоснулась пальцами к её плечу, — обращайся. Я всегда рядом. Для тебя у меня всегда есть время.

Она перевела взгляд на Маттео, улыбнулась чуть шире, чем следовало, и произнесла:

— Привет. Я видела твои работы. Удивительно. Жаль, что тебя давно не видно.

Затем она ушла к столику у окна и села так, чтобы Джулия оказалась в поле её зрения, и достала телефон.

Маттео молчал полминуты. Потом спросил очень тихо:

— Кто это?

— Никто, — сказала Джулия.

— У тебя побелели пальцы.

Она посмотрела на свои руки. Он был прав: она вцепилась в чашку так, будто собиралась её раздавить. Джулия разжала пальцы, один за другим, и впервые за много дней почувствовала желание рассказать всё. Про конверт, про записку, про тетрадь. Про то, что человеку, который молчит, иногда очень нужен тот, с кем можно не молчать.

— Это старая подруга, — вместо этого ответила она. — Мы давно не общаемся.

— Понятно, — сказал Маттео. Он не поверил ей, но был достаточно деликатен, чтобы не сказать об этом вслух.

Домой Джулия возвращалась по аркадам одна. Дождь начался внезапно, мелкий и тёплый, и капли звенели по каменным плитам, как маленькие монеты. Сумка с зелёной тетрадью была тяжелее обычного. Каждый шаг отдавался в ней глухим стуком.

«Подумай, где им будет лучше. Или я подумаю за тебя».

Она шла и думала только о том, что впервые за много лет кто-то увидел её стихи на чужой фотографии. И ей было не страшно. Ей было удивительно. И это пугало куда больше.