Тайник за задником

В пятницу утром Арно Лефевр ждал меня у служебного входа. Это уже само по себе было ненормально: за две недели он ни разу не пришёл раньше меня, а теперь стоял у велосипеда без колёс, засунув руки в карманы, и смотрел на дверь так, словно она могла убежать.

— Ты опоздала, — сказал он.

— Сейчас семь.

— Я пришёл в шесть.

— Тогда это ты рано.

— Это ты опоздала, — повторил он с каменным лицом, и только по тому, как дёрнулся уголок его рта, я поняла, что он шутит. Я вообще начала различать у него два вида молчания: молчание «я занят» и молчание «я собираюсь сказать что-то важное и не знаю, как». Сегодняшнее было вторым, причём в тяжёлой форме.

— Что случилось?

— Идём.

Он повёл меня через тёмный зал, мимо рядов красных кресел, мимо «служанки», горящей на сцене, мимо Сплетницы, которую я обошла по привычке, как обходят спящую собаку. Мы поднялись на сцену, прошли за кулисы, к самой дальней стене, к серому холсту, висевшему на штанге. Арно приподнял край ткани.

— Постучи, — сказал он.

— По стене?

— По стене.

Я постучала. Кирпич ответил глухо, как положено. Он молча показал на соседний, и я постучала там. Звук был другой: пустой, гулкий, как стук в закрытую дверь, за которой есть комната.

— Ой, — сказала я.

— Именно.

— Ты что, нашёл?

— Вчера вечером.

— Вчера вечером?! И ты мне не сказал?!

— Я хотел открывать вместе.

Я не знала, что на это ответить. Это было так не по-арновски, так не по расписанию, что у меня на секунду пропал дар речи. Я просто стояла и смотрела на него, а он делал вид, что изучает кирпичную кладку.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Открывай.

Он надавил на угол, раздался щелчок, и панель размером с книгу тихо отошла от стены. Из щели потянуло холодом и тем особенным запахом, который бывает в старых шкафах: бумага, металл, лаванда. У меня заколотилось сердце.

Внутри, на узкой каменной полке, стояла жестяная коробка, расписанная когда-то синими цветами, теперь почти стёршимися. На её крышке лежал ключ.

— Подожди, — сказала я. — Не трогай. Давай я.

— Ты боишься, что я уроню?

— Я боюсь, что ты запишешь.

Он не улыбнулся, но уши у него порозовели. Я осторожно подняла ключ. Он оказался тяжёлым, длинным, с узорчатой бородкой, потемневшей от времени. К кольцу на шнурке была привязана картонная бирка, и на ней выцветшими чернилами, красивым, острым почерком было выведено две буквы: «Э. Р.»

— Эр, — прочла я. — Э-эр. Э. Р. Эжени Рамбуа?

— Автор пьесы, — сказал Арно. — Основательница школы. Её портрет висит в вестибюле.

— Но почему её ключ лежит в нашей стене?

— Не знаю.

Мы вытащили коробку вдвоём и понесли её, как носят что-нибудь живое, на сцену, к свету «служанки». Поставили на доски прямо рядом с лампочкой, сели с двух сторон, как два шахматиста, и Арно открыл крышку.

Первое, что я увидела, были афиши. Пять или шесть, сложенные вчетверо и пожелтевшие по сгибам. Я развернула одну: тонкая бумага, шрифт с завитками, название спектакля, которое я не узнала. А вверху мелкими буквами значилось: «Театр "Две реки". Сезон 1961–1962».

— Что за «Две реки»?

— Не слышал, — сказал Арно. — В Лионе две реки: Сона и Рона. Мало ли театров.

— Но я знаю все лионские театры. Три года проучилась. Такого не было.

— Значит, был.

Под афишами лежали программки, потом связка писем, перевязанных красной нитью, потом, на самом дне, тонкая папка из серого картона, закрытая на две тесёмки. Арно потянулся к ней, но я успела первой. Положила ладонь на крышку.

— Подожди, — сказала я.

— Почему?

— Не знаю. Просто… мне кажется, её надо открывать с кем-нибудь, кто знает, что внутри.

Он посмотрел на меня долгим, странно мягким взглядом.

— Я никого такого не знаю, — сказал он.

— А я, кажется, знаю.

* * *

Мадам Ренар вошла в зал в девять. Как всегда, с карандашом за ухом и стопкой нот под мышкой, и как всегда, не постучав.

Я потом думала, что у зала, наверное, правда есть привычка: когда в нём происходит что-то важное, обязательно входит кто-то лишний. Мы с Арно сидели на сцене на коленях над коробкой, которую так и не успели толком закрыть, и мадам Ренар остановилась в проходе между рядами и спросила:

— Что вы тут делаете?

Я хотела ответить, но не успела. Её взгляд упал на ключ в моей руке, на выцветшую бирку, на две буквы. И лицо у неё изменилось.

Это было не страх, не удивление. Скорее то, что бывает с человеком, который идёт по знакомой улице и вдруг видит, что дом, в котором он жил в детстве, уже снесён. Лицо сделалось очень молодым и очень беззащитным, а потом, почти сразу, снова закрылось.

— Откуда это? — спросила она тихо.

— Из стены, — сказал Арно. — За задником. Там тайник.

— Давно?

— Со вчерашнего вечера. Мы только открыли.

— Э. Р., — сказала я. — Это же Эжени Рамбуа, мадам Ренар? Вы знаете, что это такое?

Она долго молчала. Потом подошла к краю сцены, не поднимаясь, и посмотрела на коробку сверху вниз, как смотрят на спящего.

— Знаю, — сказала она. — Но не сейчас. — Она вдохнула, и голос её снова стал ровным, учительским. — Закройте её и верните на место. Никому не показывайте. Ни Тео, ни Жюльетте. Мне нужно время.

— Мадам Ренар…

— Камилла, — сказала она, и в этом слове не было ничего, кроме просьбы. — Пожалуйста.

Она ушла, не оглядываясь. Мы услышали, как стукнула дверь в конце зала. Я сидела с ключом в руке и чувствовала себя так, словно подглядела чужое письмо.

— Она знает, — сказал Арно.

— Знает.

— И не хочет говорить.

— Пока не хочет.

Мы положили афиши обратно. Письма. Серую папку, которую так и не открыли. Закрыли коробку, вернули в нишу, надавили на панель. Щёлкнуло.

— Ключ, — сказал Арно.

Я всё ещё держала его на ладони. Он был тёплым от моей руки.

— Оставь у себя, — сказал Арно.

— Почему у меня?

— Я теряю вещи. Я всё записываю, но теряю. — Он посмотрел в сторону. — К тому же ты будешь Авророй. А Аврора должна иметь ключ от дома.

Я подержала ключ в руке, потом сняла с шеи платок, продела шнурок под свитер и спрятала бирку у себя на груди. Металл был холодным, но быстро согрелся.

— Это не по расписанию, — сказала я.

— Нет, — согласился Арно. — Но свободное место было.

* * *

Днём у нас была первая прогонная репетиция на настоящей сцене.

Сцена к тому времени стала чёрной и матовой, зал вымыт, колосники работали, и даже Сплетница, казалось, готовилась к выходу. Мы собрались в тёмном партере: четырнадцать актёров, Жюльетта с булавками, Поль у пульта. Мадам Ренар села в первом ряду, и я заметила, что карандаш у неё не за ухом, а в руке, и она крутит его, не замечая.

Мы играли первый акт. Тео, то есть Бальтазар, вынес на сцену чайник и так серьёзно поставил его на стол, что зал вздохнул. Я вышла из кулис в роли Авроры и подошла к воображаемому окну. И снова, как в классе, снова я почувствовала, что надо, что необходимо, что только так: набрать воздух и бросить слова в самый дальний угол, чтобы они докатились до последнего ряда, до стен, до самого потолка.

Я сыграла монолог громко. Так громко, как умела. Голос эхом отозвался в зале, и Сплетница, словно подпевая, скрипнула в самом пафосном месте.

Когда я закончила, мадам Ренар сказала только:

— Ещё раз.

Не «громче», не «тише», не «лучше». Просто «ещё раз». Её взгляд был где-то далеко, она смотрела на меня и сквозь меня, и я поняла, что мысли у неё не на сцене, а за кулисами, в нише за серым холстом. Я сыграла ещё раз. Потом ещё. Каждый раз одинаково. Каждый раз с таким же сжатым горлом, с тем же страхом, что если замолчу, все увидят пустоту.

Репетиция закончилась в шесть. Все разошлись, шумя и смеясь. Я осталась стоять на сцене, пытаясь понять, что со мной не так.

Арно стоял в проходе, у последнего ряда, с рулоном кальки под мышкой. Я не слышала, как он подошёл.

— Ты слышал? — спросила я.

— Слышал.

— Плохо?

— Нет.

— Хорошо?

Он помолчал. Подошёл ближе, остановился у края сцены.

— Громко.

— Я знаю, что громко, — сказала я. Получилось злее, чем хотелось. — Мне все говорят. Мадам Ренар, ты, Тео, даже кот, по-моему, закатывает глаза.

— Камилла, — сказал он.

Он ещё никогда не называл меня по имени. Я об этом даже не подумала, пока не услышала: оно прозвучало как-то непривычно, словно слово из другого языка, которое он выучил специально и теперь пробовал вслух.

— Зал и так твой, — сказал Арно. — Тебе не нужно его заполнять. Он уже здесь. Пустой, старый, ждёт, пока ты скажешь первое слово. Ему не надо, чтобы ты кричала. Ему надо, чтобы ты была.

Я стояла с открытым ртом. Хотела сказать что-нибудь колкое, что-нибудь про сценографов, которые лезут в актёрскую работу. Но слова не приходили. Он смотрел на меня серьёзно, даже строго, как смотрят на того, кому говорят правду потому, что он заслуживает её.

— Ты так думаешь? — спросила я тихо.

— Я это слышал, — сказал Арно. — Однажды.

Он отвернулся, взял рулон и ушёл, оставив меня на пустой сцене. Я стояла и смотрела ему вслед. «Однажды», сказал он. Когда?

Под свитером на груди лежал ключ, и я чувствовала его тяжесть. Тяжесть и, кажется, странное тепло. Как будто кто-то оставил на мне руку и ушёл, а рука всё ещё там.

Сплетница скрипнула под ногой.

— Молчи, — сказала я. — Мне и без тебя ясно.