След в металле

В полночь полицейский участок Марлоу-Кросса был тёмен, лишь в окне задней комнаты горела настольная лампа, приглушённая газетой. Констебль Дойл открыл боковую дверь, не включая света на крыльце, и впустил Эдвина, оглядываясь на пустую улицу так, будто за ним следило всё графство.

— Если Гримшоу узнает, — прошептал он, — я до конца жизни буду регулировать движение на перекрёстке в Хартфорде. Там, между прочим, даже светофора нет.

— Он не узнает, Перси.

— Вы этого не знаете.

— Не знаю, — согласился Эдвин. — Но я знаю металл. А металл никому ничего не рассказывает, кроме тех, кто умеет его слушать.

На столе под лампой, на чистом белом полотенце, лежали два щупа. Левый — Эдвина, кованый сорок лет назад, с тёмной патиной на рукоятке от тысяч прикосновений. Правый — тот, что нашли в руке Морин Кобб. Рядом Дойл разложил всё, что Эдвин попросил: отцовскую лупу в латунной оправе, пузырёк спирта, вату, лист белой бумаги и тонкую швейную иглу.

Эдвин сел. Надел очки. И на долгие минуты перестал существовать для кого-либо, кроме двух кусочков металла.

Он смотрел на копию так, как врач смотрит на рентгеновский снимок. Изгиб — на волосок шире. Кончик — площе, будто его подтирали напильником. Поверхность — не гладкая, как у кованого металла, а чуть зернистая, с мелкими, как маковые зёрнышки, пузырьками. Он провёл по ней ногтем.

— Литьё, — сказал он. — Не песчаная форма, как на литейных. Там остаётся шов посередине. Здесь шва нет. Это выплавляемый воск.

— Что?

— Старый способ, Перси. Древнее Рима. Делают модель из воска — в нашем случае оттиск моего щупа, вдавленный в восковую пластину, а потом выправленный и вылепленный. Обмазывают модель глиной. Нагревают. Воск вытекает, остаётся полость. Туда заливают расплавленный металл. Потом глину разбивают. Так отливают колокола, ювелирные украшения, бронзовые статуэтки. — Он перевернул щуп под лупой. — И так подделывают антиквариат, когда нужно сделать новую ручку к старому чайнику или ножку к георгианскому подсвечнику, чтобы никто не отличил.

Дойл перестал дышать.

— Этот металл, — продолжил Эдвин, — не сталь. Бронза. Очень твёрдая, с большой долей олова, колокольная бронза. Иначе она гнулась бы, как свинец, когда ею отжимали собачку. Чтобы расплавить такую бронзу, нужна горелка, тигель и руки, которые делали это уже сотни раз. Тот, кто отливал этот щуп, сделал это с первой попытки. Посмотри — ни одной раковины, ни одного недолива. Это мастер.

Он взял иглу, смочил вату в спирте и осторожно, как собирают пыльцу с цветка, провёл по крошечной ложбинке у рукоятки, где металл образовал едва заметную складку. На белой вате осталась точка. Красновато-бурая, как засохшая кровь.

Дойл наклонился ближе.

— Кровь? Морин?

— Нет. — Эдвин поднёс вату к лампе и долго смотрел на точку сквозь лупу. Потом подцепил иглой другую крупинку, застрявшую глубже, и положил на белую бумагу. Она блеснула. Тускло, тепло, как солнце сквозь осенний туман. — Болюс. Красная глина, которую кладут под позолоту. А это — сусальное золото. Крошка. Тот, кто отливал этот щуп, делал это на том же столе, где золотит рамы и подсвечники. Или проверял его руками, на которых осталось золото.

— Позолотчики, — пробормотал Дойл. — Кто в Марлоу-Кроссе золотит?

— Реставраторы, — ответил Эдвин. И, помолчав, добавил, потому что был честным человеком и не хотел, чтобы честность зависела от того, кого он подозревает: — И ещё преподобный Пембри. Он тридцать лет сам реставрирует церковную утварь. Алтарные подсвечники у Святого Михаила он перезолачивал прошлой весной собственноручно, весь приход ходил смотреть.

Дойл медленно записал оба имени, одно под другим.

* * *

Гвендолин постучала в боковую дверь в половине первого — три коротких, два длинных. Дойл застонал, но открыл.

— Я не могла уснуть, — сказала она, снимая перчатки. — И я кое-что заметила. Может, это ничего. Но…

Она положила на стол ценниковую карточку с крестиком. Потом перевернула её.

На обороте, выцветшими чернилами, округлым аккуратным почерком — не Оскаровым, а чьим-то другим — стояло: «№ 1».

— Это почерк Морин, — сказала Гвендолин. — Я видела сотни её ценников. Дядя нарисовал свою схему на старой карточке, которую когда-то заполнила Морин. На карточке предмета номер один. Я не знаю, что это за предмет. Но, может быть, это не случайность?

Эдвин взял карточку, и его пальцы впервые за эту ночь дрогнули.

— Номер один, — сказал он тихо. — Первая вещь, которую Оскар Ренвик купил для себя, ещё юношей, задолго до собственной лавки. Двадцать девятый год. Он рассказывал об этом всем, кто хотел слушать, и тем, кто не хотел. Голландские часы восемнадцатого века с луной на циферблате.

— Старый Ян, — прошептала Гвендолин. И побледнела. — Мистер Хейл, вечером, когда я шла мимо лавки, мне показалось, что возле старого Яна шевельнулась тень.

* * *

Марлоу-стрит спала. Туман снова поднялся с реки и лежал на брусчатке, как мокрая шерсть. Гвендолин отперла входную дверь, и колокольчик звякнул так громко в ночной тишине, что все трое вздрогнули.

Дойл включил фонарик. Луч скользнул по витринам, по часам, по китайской вазе — и остановился на старом Яне.

Стеклянная дверца корпуса была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на палец. Маятник за ней стоял неподвижно — часы остановились.

— Здесь кто-то был, — прошептал Дойл, нащупывая свисток на цепочке. — Вы ведь закрывали их?

— Я никогда их не открывала, — ответила Гвендолин.

Эдвин подошёл к часам. Присел, не касаясь, и посветил фонариком внутрь корпуса. На задней стенке, возле маленького сучка чуть ниже маятника, темнели свежие царапины — будто кто-то ковырял дерево ножом. Кто-то знал, что здесь есть тайник. Но не знал, как он открывается.

— Он искал, — сказал Эдвин. — Ножом. Сучок — это кнопка, я вижу. Но его нельзя просто нажать. Он поворачивается. На четверть оборота против часовой стрелки, а потом нажимается. Оскар всегда любил механизмы с характером. — Он протянул руку, обхватил сучок кончиками пальцев, повернул и нажал.

Тихо щёлкнуло. Узкая дощечка отошла.

В неглубоком тайнике лежал маленький латунный ключик — короткий, с квадратной бородкой. Больше ничего.

Эдвин взял его на ладонь и долго смотрел, как луч фонарика играет на латуни. Гвендолин видела, как меняется его лицо — медленно, как меняется небо перед рассветом.

— Я его знаю, — сказал он наконец. — Я его делал. Сорок шестой год, сразу после войны. Оскар заказал у меня стальную шкатулку с кодовым замком и ключом — небольшую, как ящик комода. Сказал, для страховки от пожара. Я сделал её, отдал и больше никогда не видел. Он сам её куда-то поставил. Я даже не спрашивал куда. — Он сжал ключик в кулаке. — Почти двадцать лет она стоит где-то в этой лавке. И двое людей погибли, потому что кто-то не знает где.

— Дверь во двор, — вдруг сказал Дойл. Он стоял у входа в коридор, светя фонариком вглубь. — Идите-ка сюда.

Дверь из подсобки во двор была закрыта. Но в замке больше не торчал ключ — тот самый, что торчал изнутри в пятницу утром, когда Эдвин впервые заметил, что она не заперта.

— В среду вечером, — медленно проговорил Эдвин, — Морин отперла эту дверь для меня. А когда я пришёл в девять, она была заперта. Кто-то вошёл раньше меня, запер её за собой ключом, торчавшим в замке. И забрал ключ с собой.

— То есть, — Гвендолин обхватила себя руками, — у убийцы есть ключ от моей лавки. И он может прийти сюда когда угодно.

— Он и пришёл, — сказал Эдвин. — Сегодня вечером. Искать то, что искала Морин. Потому что записная книжка у него теперь есть, и в ней, наверное, сказано достаточно, чтобы понять: Оскар что-то спрятал. Но не сказано где. — Он посмотрел на ключик в своей ладони. — Карточка у нас. Ключ у нас. А значит, он придёт снова.

Часы на ратуше глухо пробили два. За окнами лавки туман начал редеть, и где-то далеко, за мостом через Эйвон, на дороге из Бристоля, будто в ответ, блеснули и исчезли две жёлтые фары.