Кто видел слепок

Эдвин не ложился в ту ночь. Он вернулся домой в три, положил латунный ключик с квадратной бородкой на кухонный стол, рядом с недописанным письмом дочери, и сел напротив, как садятся напротив шахматной доски, когда партия почти проиграна, но ещё не совсем.

Выплавляемый воск. Болюс. Сусальное золото. Эти три слова крутились в голове, как шестерни, которые никак не зацепятся зубцами. Кто-то взял его щуп. Кто-то вдавил его в воск. Для этого нужно было несколько минут — не больше. Несколько минут наедине с его инструментами.

Кто?

Он закрыл глаза и начал с того, с чего всегда начинал, когда не находил сломанную деталь: разобрал механизм до последнего винтика. Два года сарай стоял закрытым. Кто за эти два года переступал его порог? Почтальон — нет, почтальон оставлял письма в ящике на калитке. Молодой Беннет, который весной чинил ему крышу, — но Беннет не подходил к верстаку, Эдвин всё время стоял рядом. Викарий, приходивший собирать пожертвования на ремонт церковной крыши, — только до крыльца. Дочь, когда приезжала позапрошлым летом, — она вообще ненавидела этот сарай.

А ещё…

Он открыл глаза.

Июль. Жаркий, липкий июльский день, когда в саду распустились розы Мэри. Скрип калитки. Серый костюм, соломенная шляпа, улыбка, не доходившая до глаз.

«Хейл, дружище! Я слышал, вы оставили ремесло. Жаль. Очень жаль. Но знаете, у меня к вам предложение. Собираю коллекцию старых ремесленных инструментов — резцы, циркули, всё такое. И вдруг подумал: а в моей коллекции нет ни одного слесарного. Ваши, я уверен, настоящие шедевры. Я заплачу сколько скажете».

Эдвин тогда отказал. Инструменты не продаются, они передаются — так говорил его отец, и так он сказал Тобиасу. Но Тобиас настаивал мягко, по-дружески: «Ну хоть покажите, я ведь никогда не видел настоящей слесарной мастерской». И Эдвин, которому стало неловко отказывать второй раз, открыл сарай, снял чехол с верстака и развернул обе скрутки.

А потом Тобиас сказал: «Жарко сегодня, не правда ли? Я бы не отказался от стакана воды». И Эдвин пошёл на кухню.

Сколько он там пробыл? Налить воды из кувшина в погребе. Найти чистый стакан. Поискать лимон, потому что Мэри всегда подавала гостям воду с лимоном, и он по привычке тоже… Десять минут. Может, двенадцать.

Когда он вернулся, Тобиас стоял посреди сарая, заложив руки за спину, и разглядывал старые отцовские тиски в углу. Скрутки лежали на верстаке. Точно так, как Эдвин их оставил. Он тогда даже не посмотрел.

Эдвин встал из-за стола так резко, что опрокинул стул.

Колокольная бронза. Выплавляемый воск. Реставрационная мастерская, где пахнет скипидаром, лаком и разогретым воском, с горелкой и тиглями на столе. И коллекция инструментов всех ремёсел, кроме одного, — потому что слесарные инструменты Тобиасу никогда не были нужны для коллекции.

Они были нужны ему для слепка.

* * *

В тот же предрассветный час, когда Эдвин стоял на своей кухне у опрокинутого стула, в дверь лавки на Марлоу-стрит кто-то тихо поскрёбся.

Гвендолин так и не ушла в пансион. Она уснула в кресле за прилавком, закутавшись в старый дядин плед, под тиканье часов, и теперь вскочила, не понимая, где она. За стеклом, в сером рассветном свете, маячила рыжая голова.

Она открыла. Томми Беккет стоял на пороге, промокший от тумана, с холщовой сумкой через плечо и глазами, красными от слёз.

— Мисс Ренвик, — прошептал он. — Мисс Кобб… она всегда давала мне яблоки. По пятницам. Зелёные, кислые. Я их терпеть не мог, но ел, потому что она смотрела. — Он шмыгнул носом. — А теперь её нет. И это из-за меня.

Гвендолин опустилась перед ним на корточки и взяла его холодные руки в свои.

— Расскажи мне, Томми.

И он рассказал. О том, как в среду, с конвертом в сумке, забежал на Уильям-стрит отдать мистеру Лейну вечернюю газету, потому что мистер Лейн всегда давал за неё два пенса вместо одного. О том, как мистер Лейн, беря газету, увидел конверт — он чуть выглядывал из сумки — и спросил, кому это. И как Томми, дурак, сказал: «Мистеру Хейлу, от мисс Кобб». И как мистер Лейн улыбнулся, сказал: «Любопытная марка, дай-ка взгляну», — хотя никакой марки там не было, — и унёс конверт в заднюю комнату. О том, как Томми ждал у прилавка и слышал, как там свистит чайник. Долго. Минут пятнадцать. А потом мистер Лейн вернулся, отдал конверт — заклеенный, как и был, только чуть влажный по краям — и дал ему целый шиллинг.

— А ещё он сказал, — губы мальчика задрожали, — что если я кому-нибудь расскажу, он скажет констеблю, что видел, как я таскаю у него с витрины серебряные ложечки. И что меня заберут в колонию для малолетних. И мама умрёт от стыда. — Томми всхлипнул. — Я не таскал, мисс Ренвик. Честно. Ни одной ложечки.

— Я тебе верю, Томми, — сказала Гвендолин. Голос её был ровным, но внутри всё сжалось в тугой ледяной комок. — И констебль Дойл поверит. А теперь пойдём к нему вместе.

* * *

Тобиас Лейн принял констебля Дойла в девять утра в своей безупречной лавке, среди георгианского серебра и мейсенского фарфора, и выслушал его с лицом человека, которому рассказывают очень остроумный, но немного неуместный анекдот.

— Мальчишка, — сказал он, когда Дойл закончил. — Рыжий мальчишка, который разносит газеты и которого я, между прочим, дважды ловил на том, что он ворует у меня с витрины. Я, конечно, не заявлял — пожалел его мать. И вот благодарность. — Он вздохнул. — Дети бывают так жестоки, констебль.

— А ваши слепки с инструментов мистера Хейла? Июль?

— Я действительно заходил к Хейлу в июле. Хотел купить инструменты для коллекции. Он отказал. Я выпил стакан воды с лимоном и ушёл. — Тобиас пожал плечами. — Если это преступление, то я виновен.

— Где вы были в среду между восемью и десятью вечера, сэр?

— В гостях. — Тобиас улыбнулся шире. — У миссис Фрост. Мы обсуждали условия ссуды на расширение моего дела. Приватно, у неё дома, потому что в банке, знаете ли, у стен есть уши. Я пришёл в восемь, ушёл в половине одиннадцатого. Спросите у неё сами.

Дойл спросил.

Хелен Фрост приняла его в банке, не вставая из-за стола, выслушала, сняла очки и сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Да. Мистер Лейн был у меня в среду вечером с восьми до половины одиннадцатого. Мы обсуждали деловые вопросы. Могу предоставить вам копию чернового договора, если пожелаете.

Её голос не дрогнул. Лишь пальцы, державшие очки, сжали дужку чуть крепче, чем нужно.

Дойл вышел из банка, сел на скамейку на площади перед «Короной» и долго сидел, глядя в свой блокнот. Слово ребёнка против слова управляющей банком. Воспоминание старого слесаря о стакане воды против алиби, подтверждённого самой уважаемой женщиной в Марлоу-Кроссе. Крупинка золота на бронзовом щупе, которая могла попасть туда с любого позолоченного подсвечника в графстве.

Он поднял голову, когда на площадь, пыхтя и разбрызгивая лужи, въехала чёрная машина с бристольскими номерами.

* * *

Инспектор Гримшоу оказался совсем не таким, каким его представлял Дойл. Не громким, не краснолицым, не нетерпеливым. Невысокий, седой, с мягким голосом и очень светлыми глазами, которые смотрели на всё вокруг так, будто фотографировали. Он выслушал Дойла в участке, не перебивая, час с четвертью. Перечитал каждую страницу блокнота. Осмотрел оба щупа, долго держал в руке записку Морин Кобб.

— Вы хорошо поработали, констебль, — сказал он наконец. — Лучше, чем я ожидал. — Он отложил записку. — И вы, насколько я понимаю, очень хотите, чтобы виновным оказался мистер Лейн.

Дойл покраснел до ушей.

— Я хочу, чтобы виновным оказался тот, кто виновен, сэр.

— Похвально. Я тоже. — Гримшоу поднялся. — А теперь приведите мне мистера Хейла. Я задерживаю его на двадцать четыре часа для допроса. Не арест. Пока.

* * *

Эдвина привели в два. Он не сопротивлялся. Он шёл по Марлоу-стрит рядом с Дойлом, и люди выходили на крыльцо и смотрели. Пекарь Дженкинс. Миссис Тернер. Женщины у почты. Никто ничего не говорил. Только Гвендолин, выбежавшая из лавки, прошла с ним рядом до самых дверей участка, высоко подняв голову, не обращая внимания на взгляды, и уже на пороге схватила его за рукав.

— Я найду, — сказала она тихо. — Слышите? Я найду ту шкатулку.

Эдвин остановился. Посмотрел на неё — долго, внимательно, будто видел впервые.

— Квадратик на карточке, мисс Ренвик, — сказал он так же тихо. — Мы все думали, что это полка, потому что на полке стоял конь. Но полка висит на стене. На схеме пола её не рисуют. На схеме пола рисуют то, что стоит на полу. — Он сжал её руку. — Шкаф с документами. Там, где стоит конь, — то есть там, куда Оскар каждое утро снимал его с полки, чтобы вытереть пыль, и ставил на шкаф. «Только ниже». Под шкафом.

Двери участка закрылись за ним с глухим, тяжёлым стуком, от которого дрогнуло стекло.

Гвендолин стояла на крыльце, сжимая в кармане латунный ключик с квадратной бородкой, который Эдвин незаметно вложил ей в ладонь вместе с последним рукопожатием.