Репутация

В понедельник утром меня разбудил не будильник, а звонок Мойры. Она никогда не звонила мне домой.

— Эйлиш, приезжай к десяти, — сказала она. — Нужно поговорить.

Голос был ровный, и я знала, что это значит. У Мойры Кэмерон голос становился особенно ровным, когда она собиралась сделать что-то неприятное.

Я приехала к девяти. На проходной охранник Дэнни, который обычно рассказывал мне про своего пса, уткнулся в экран и сделал вид, что очень занят. На столе у вахты лежала свежая «Эдинбург ивнинг ньюс». Я не взяла газету. Я увидела заголовок, пока шла мимо.

«ГОЛОС С ТОГО СВЕТА? Ведущая «Кэлтона» утверждает, что ей звонит погибший брат».

Лифт сегодня не работал, и я поднималась по лестнице, считая ступени. Я насчитала шестьдесят две. Каждая отдавалась в висках.

Кабинет Мойры пах лавандой и бумагой. На столе лежала газета, разложенная на нужной странице, и рядом тонкая папка. Мойра сидела прямо, как на портрете, и на ней были те же жемчужные серьги.

— Прочти, — сказала она.

Я прочла. Статья на полполосы. «Источник на станции» рассказывал, что ведущая ночного эфира Эйлиш Маклеод «в последнее время ведёт себя необычно», что в прямом эфире она «прерывает программу и разговаривает с невидимым собеседником», что она утверждает, будто ей звонит «человек, погибший шесть лет назад в автокатастрофе, в которой она была за рулём». Приводились цитаты. Я узнала их. Это были мои слова, фразы из частных разговоров в аппаратной.

— Кто? — спросила я.

— Не знаю.

— Мойра.

— Я правда не знаю. — Она сложила руки на столе. — Но дело не в том, кто сказал. Дело в том, что сказанное теперь висит над станцией, как топор. Совет директоров собрался вчера вечером. Решение принято.

Она придвинула ко мне папку. В ней лежал один лист.

«В связи с ухудшением психологического состояния ведущей Э. Маклеод и в целях сохранения репутации радиостанции приостановить участие ведущей в прямых эфирах на срок до трёх месяцев. Рекомендовать консультацию специалиста. Оплата сохраняется в полном объёме».

Внизу стояла подпись. Не Мойры. Чужая, размашистая, с завитком на последней букве.

— «Совет директоров», — повторила я. — Это Гордон.

— Это совет директоров. — Мойра смотрела мне в лицо. — Эйлиш, я не могу тебе сказать больше. Если ты хочешь остаться на станции, лучше принять это спокойно.

— А если не хочу?

— Тогда тебя уволят. По-другому. — Она сказала это без злобы и без сочувствия. Просто как факт. — Подумай. Тебе есть что терять.

Мне было что терять. Ведущий ночного эфира на малой радиостанции получает не так много, чтобы разбрасываться. Квартира в Стокбридже, оплаченная в рассрочку. Терапия. Мэри. Звонки, которые я ждала.

Я подписала лист. Руки у меня не дрожали. Только где-то под рёбрами стало пусто, и эта пустота была не от потери эфира. Я вдруг поняла, что те, кто это решил, знали, что я приду подписывать. Они всё рассчитали.

— Кто будет вести вместо меня?

— Рори из дневной смены. На месяц. — Она встала. — Прости, Эйлиш.

Это «прости» я слышала второй раз за неделю. Первое было на картонной карточке.

Калум ждал меня в коридоре. Он стоял, привалившись к стене, с кружкой в руках, и по его лицу я поняла, что он всё знает.

— Я не говорил ей ничего, — сказал он сразу. — Клянусь. Ни про звонки, ни про шлюз, ни про шкаф. Я знаю, кто мог. В аппаратной микрофон висит над пультом. Мы с тобой разговаривали там три раза. Кто-то слушал.

— Слушал? Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мне надо проверить аппаратную. — Он посмотрел на потолок, потом на меня. — Иди домой, Эйлиш. Я потом приеду.

Домой я не пошла. Я не смогла. Я сидела в кафе на Кэлтон-роуд, держала в ладонях остывающий чай и слышала вокруг шёпот. Меня узнавали. Женщина за соседним столиком сказала подруге: «Это она», подруга бросила на меня жадный взгляд, какой бросают на чужую беду. На телефон пришло одиннадцать сообщений от знакомых. Три из них были участливыми, остальные любопытными. Лоу не звонил.

К вечеру я вернулась на станцию, потому что мне было некуда идти. Рори из дневной смены уже готовился к эфиру. Он бегал по студии, расставляя бумаги, и избегал на меня смотреть. В коридоре у лестницы я присела на подоконник.

Мэри приехала в семь. Я увидела её через окно, как она выходит из такси, медленно, придерживаясь за дверцу. Маленькая, сухая, в чёрном берете, с большой плетёной корзиной в руке. На проходной Дэнни хотел её остановить, но она подняла палец, и Дэнни, к моему удивлению, замолчал.

— Милая, — сказала Мэри, когда поднялась на третий этаж и выдохла. — Я читала эту мерзость. Мне семьдесят восемь, и я видела мерзости и похуже, но эта особенно липкая.

Я обняла её. Она пахла лавандовым мылом и швейным маслом, и от этого запаха я вдруг разрыдалась так, что Рори высунулся из студии и тут же спрятался обратно.

— Тише, тише. — Она погладила меня по спине своей сухой лёгкой рукой. — Пойдём присядем. Мне нужно тебе кое-что отдать. Давно нужно было. Я боялась.

Мы сели на лавку в конце коридора, под окном, из которого было видно, как над заливом гаснет закат. Мэри поставила корзину на колени. В корзине лежали клубки шерсти, коробка с иголками, жестяная коробка из-под печенья. Она достала последнюю и подержала в руках, не открывая.

— У меня в доме два года жил человек, — сказала она. — Снимал комнату над лавкой. По вторникам и четвергам. Звали его Дональд Рэй. Тихий, вежливый, кашлял в кулак. Платил наличными. Чинил мне проводку и ни разу не попросил добавки к ужину. Я решила, что это женатый мужчина, которому некуда прийти, и не стала допытываться. У меня в молодости были такие. — Она улыбнулась. — Но он слушал радио. Каждую ночь, когда не уезжал. Сидел у меня на кухне, закрыв глаза, и слушал одну станцию. Вашу.

У меня остановилось дыхание.

— Он слушал меня?

— Он слушал тебя, милая. Те два года, что жил у меня, не пропустил ни одной ночи. Он говорил: «Хорошо говорит. Как мама». А потом, в ноябре двадцатого, он перестал приходить, и в газете я увидела его фотографию. Другая фамилия, другие даты, но лицо… — Она покачала головой. — Я не пошла в полицию. Ко мне уже приходили двое. Один в штатском, но по стойке видно. Спросили, не оставлял ли Рэй вещи. Я сказала нет. Они ушли, и я полгода не спала.

Я смотрела на неё, и мысли не складывались. Мэри Бэнкс, моя Мэри из Лейта, с больным коленом, старая слушательница, которая звонила мне два года, ругала меня за йогурт и называла «милой»…

— Вы позвонили мне в первый раз, — выговорила я. — Два года назад. Вы знали, кто я?

— Я позвонила, потому что хотела услышать, как говорит та, которую он слушал с закрытыми глазами. — Мэри осторожно положила жестяную коробку мне на колени. — И осталась, потому что полюбила. Это не одно и то же, но второе вышло само.

Я приподняла крышку. В коробке лежали очки в роговой оправе, ключ с биркой «Лейт, 14/2» и записная книжка в чёрной клеёнчатой обложке, потёртая на углах. Я узнала её раньше, чем коснулась. Брат вечно носил такие, с резинкой, в заднем кармане брюк, и вечно что-то в них вписывал мелким почерком.

— Он оставил её в моей комнате в тот вторник, — тихо сказала Мэри. — Перед последней поездкой. Забыл или оставил нарочно, не знаю. Я два года не решалась её открыть. А после того как этот человек позвонил тебе в эфир, поняла, что пора.

Я долго молчала. На лестнице послышались шаги, потом ушли.

— Спасибо, — наконец сказала я. Слово было слишком маленьким, как надпись на камне.

— Не благодари, — Мэри поправила берет. — Ты береги себя, милая. И помни, что у тебя есть кому позвонить, даже если станцию закроют.

Она ушла, подав мне пальцы как на прощание. Я стояла в коридоре с тёплой от её рук жестянкой и вдруг ощутила на себе чужой взгляд.

В конце коридора, у двери своего кабинета, стояла Мойра Кэмерон. Она смотрела не на меня. Она смотрела на жестяную коробку в моих руках. Ровно, не мигая, как смотрят на вещь, которую давно ищут. Когда мы встретились глазами, она улыбнулась и тихо закрыла дверь.