Блокнот

Блокнот я открыла только утром, дома, при дневном свете, с чашкой чая, которую так и не выпила. Всю ночь он лежал на кухонном столе, и я ходила вокруг него, как вокруг спящего зверя.

Почерк брата. Мелкий, торопливый, с наклоном влево, который он получил после перелома правой руки в двенадцать лет и так и не вылечил. Страницы в клетку, исписаны почти до краёв. Первые листы были обыкновенными: списки покупок, номера, напоминания. «Позвонить Выдре. Не забыть про день рождения. Купить лимоны». На слове «лимоны» я задержалась и закрыла глаза.

Дальше шло другое. Столбцы цифр. Аббревиатуры: «ПЭ», «ЛУ», «СР-3», «ГП». Против каждой дата и сумма. Суммы росли. Я не бухгалтер, но видела закономерность: деньги уходили со счетов «ПЭ», шли через что-то, называемое «КР», и приходили в «ГП». Между этими пунктами стояли стрелки, такие жёсткие, что бумага местами порвалась.

Я нашла «ПЭ»: «Прайд Эстейтс». «ГП»: Гордон Прайд. Остальное расшифровывалось хуже.

Потом шли страницы, где цифры сменились словами. Брат писал как человек, который боится, что запись найдут, и потому прячет в ней смысл между строк.

«12.03.17. Лейт-Уок, блок Б. Перекрытие третьего этажа залито на 40% ниже расчётного класса. Акт приёмки подписан Г.П. лично, до проверки лаборатории. Лаборатория — с запозданием, потом исправлена».

«14.03.17. Обрушение. Двое. Т. Росс, инженер по надзору, и Д. Финдли, подсобный рабочий. Комиссия: вина Финдли, нарушил технику, перегрузил площадку. Финдли не может возразить».

«Т. Росс подавал докладную за три дня. Докладная пропала».

Я перечитала последнюю строчку и почувствовала, как в желудке холодеет. «Т. Росс». Росс. Это фамилия не редкая.

«Акты по Лейт-Уок — оригиналы. Я сделал копии. Хранятся в надёжном месте. Если что-то со мной — там всё».

Я пролистала дальше. На последних страницах почерк стал совсем плохим, как у человека, который пишет в темноте.

«Ферт-стрит, подвал, склад №7. Акты, ключ у нотариуса Р.».

И ниже, подчёркнуто дважды:

«Выдре не говорить. Пока не будет доказательств. Пусть живёт».

Пусть живёт.

Я отложила блокнот. Кухня качнулась. Он писал это за несколько недель до той ночи, зная, что рискует, зная, что мне нужно оставаться в неведении. А я, глупая, в тот вечер крикнула ему, что мне плевать на его акты.

Калум пришёл в полдень. Я открыла ему дверь в халате, с красными глазами, и он ничего не сказал. Поставил на стол пакет с едой: хлеб, сыр, яблоки. Налил воды в чайник. Это было больше, чем «я рядом», это было «я ничего от тебя не требую».

— Читай, — сказала я и протянула блокнот.

Он читал медленно. Первые страницы ему ничего не говорили. На пятой он остановился. На шестой побледнел. На седьмой положил блокнот на стол, очень аккуратно, как кладут что-то, что может сломаться, и вышел на балкон.

Я постояла в дверях. Потом пошла за ним.

Он стоял, вцепившись обеими руками в перила, и смотрел на крыши. Ветер трепал его волосы, и в сером свете он показался мне намного старше своих лет.

— «Т. Росс», — сказала я. — Калум.

— Томас Росс, — глухо сказал он. — Мой отец.

Я не вскрикнула. Я просто подошла и встала рядом.

— Он был инженером по надзору, — продолжил Калум. — Всю жизнь проверял чужие бетон и арматуру. Мне было двадцать три. Он позвонил мне вечером двенадцатого и сказал: «Кэл, там что-то не так, я им не подпишу». Через два дня его не было. Комиссия решила, что виноват рабочий. Дэви Финдли. Мальчишка двадцати лет, его мать до сих пор ходит на кладбище и просит у всех прощения за сына. — Он сглотнул. — Я не верил. Я искал бумаги, писал в газеты, ходил в суд. Мне объясняли, что я горюю. Что горе мешает видеть.

— Кружка, — сказала я. — «Лучший папа».

— Он пил из неё каждое утро. — Калум коротко усмехнулся. — Я забрал её и вожу с собой. Выглядит глупо, знаю.

— Нет.

Мы стояли и молчали. Внизу проехал автобус, потом ещё один.

— Я нашёл в списках Прайда контролёра, — сказал он наконец. — Руайри Маклеод. Единственный, кто мог видеть все бумаги по Лейт-Уок. Когда я вышел на его имя, он уже лежал на Уорристоне. Я решил: значит, тупик. А потом узнал, что у него осталась сестра, которая работает ведущей на радио, принадлежащем холдингу Прайда. И год назад на «Кэлтоне» открылась вакансия звукорежиссёра. Я подал на неё в тот же день.

Я смотрела на его профиль.

— Ты пришёл ради меня.

— Я пришёл ради бумаг. — Он повернулся. Глаза были усталые, честные и очень виноватые. — Я хотел сначала понять, кто ты. Можно ли тебе доверять. Нет ли у тебя связи с Прайдом. Ты была единственной ниточкой. Я собирался сказать… со временем. Я каждую ночь сидел за стеклом и решал: сегодня скажу или завтра. А потом позвонил голос, и всё пошло не так, как я думал.

— Год, — сказала я. — Ты год слушал мои ночи и молчал.

— Да.

— И чертежи станции… и ноль-ноль-ноль…

— Я искал, как попасть в сеть холдинга через станцию. Нашёл чертежи. Не нашёл ничего, пока не позвонил твой брат. — Он помолчал. — Эйлиш, я виноват. Если ты скажешь уйти, я уйду. Только не думай, что ты была для меня задачей. Это быстро перестало быть правдой. Давно.

Я могла бы разозлиться. Я бы разозлилась, наверное, на кого угодно другого. Но я только что прочитала приговор своему брату, написанный его рукой, и мне вдруг стало ясно, что у меня нет лишних сил на ненависть. Все они нужны были для другого.

— Мы оба шесть лет жили не теми жизнями, — сказала я. — Давай не будем считать, кто больше соврал.

Он выдохнул так, будто держал воздух год.

В кухне мы вдвоём разложили блокнот по страницам и сели составлять карту. «Лейт-Уок». «Ферт-стрит, склад №7». «Нотариус Р.». Календарь. Три имени: Росс, Финдли, Руайри. Список тех, кто знал: Гордон, подписавший акт. Лоу, который вёл следствие и закрывал глаза. Мойра, о которой я не знала ничего, кроме того, что она смотрела на жестянку.

— Они отключили тебе микрофон, — сказал Калум, когда мы съели весь хлеб. — Но не линию ноль-ноль-ноль. И не меня.

— То есть?

— Сегодня ночью Рори будет вести эфир, а я стану менять блок питания на передатчике. Профилактика. На два часа сетка перейдёт на резерв, и на резерве я могу пустить любой сигнал. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Если он позвонит, ты услышишь его без цензуры. Не по телефону. Прямо, живьём. И мы сможем ответить.

— Ты хочешь, чтобы я говорила с ним на весь Эдинбург?

— Нет. Только с ним. — Он улыбнулся впервые за день, коротко и устало. — Я не дурак. Это будет закрытый канал. Двое на проводе.

Я посмотрела на блокнот. На последнюю строчку: «Пусть живёт».

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня ночью.