Расписание с точкой возврата

Тордис жила в маленьком жёлтом доме на склоне холма, откуда видны были и мост, и огни Тромсё, и тёмная полоса фьорда. Маттиас приехал к ней не в субботу и не в шесть. Он приехал во вторник, в четыре часа дня, прямо из больницы, где его продержали двое суток для обследований, и стоял на крыльце, держа в руках красную коробку с тортом, купленным в первой попавшейся кондитерской.

Он стоял и не звонил. Над крыльцом горела жёлтая лампа, на окне белели занавески с вышитыми оленями, а за стеклом двигалась тень. Он уже поднял руку к звонку и в который раз за последние пять минут подумал: «Могу уйти. Сказать, что зайду потом. Позвонить вечером». Мысль была привычной, удобной, как старая куртка.

Потом он вспомнил лестницу из света и пустоту, в которой оставил эту мысль, и нажал кнопку.

Дверь открылась почти сразу. Тордис стояла на пороге в вязаной кофте и домашних брюках, с мукой на щеке, и смотрела на него так, как смотрят на призрак, который пришёл в неурочный час. Ей было двадцать девять, а до тридцати оставалось три дня. У неё были такие же серые глаза, как у него, и такая же упрямая линия подбородка, и она по-прежнему щурилась, когда ей хотелось не заплакать.

— Ты опоздал, — сказала она.

— Знаю.

— На три дня.

— Знаю.

— Ингрид позвонила в субботу. Сказала, что ты задерживаешься. Потом в воскресенье. Потом вчера. Я решила, что ты умер. Потом решила, что тебя похитили. Потом разозлилась и решила, что ты просто опять уехал.

— Тордис…

— Заходи, — перебила она. — Холодно.

Он вошёл. В прихожей пахло ванилью, корицей и яблоками. На кухне гудела духовка. На столе стоял накрытый стол, нетронутый: два прибора, белая скатерть, свеча, пустая тарелка рядом с пустым бокалом.

— Это для меня? — спросил он.

— Это для субботы. — Она отвернулась и зачем-то стала перекладывать вилки. — Я накрыла заранее. На всякий случай. Если ты вдруг придёшь раньше.

Маттиас поставил торт на стул и подошёл к ней. Не быстро, не решительно, а медленно, как подходят к дикому животному, не желая его спугнуть. Остановился в шаге.

— Я слышал тебя, — сказал он.

— Что?

— На пирсе. Когда мне было шестнадцать, а тебе двенадцать. Ты кричала: «Вернись к дню рождения». Я тогда не расслышал. Двадцать лет не слышал. А недавно услышал. — Он глубоко вдохнул. — Прости, что так долго.

Она обернулась. Лицо у неё дрожало, и она пыталась справиться, но слёзы уже катились по щекам, и мука на щеке превращалась в белые дорожки.

— Ты дурак, — сказала Тордис.

— Знаю.

— Ты невозможный дурак.

— Знаю.

— Я испекла пирог.

— Я знаю. Я чувствую запах.

Она засмеялась, всхлипнула, ударила его кулаком в грудь, потом обняла. Крепко, как в детстве, когда нужно было удержать его, чтобы он не уплыл. Маттиас обнял её в ответ и впервые за много лет не посмотрел на часы.

Они проговорили до полуночи. Он рассказал ей почти всё: о ступенях, о Сигрун, о Йоуанесе, о старике в золотом свете. Она слушала молча, подперев щёку ладонью, и не перебивала. Только раз спросила:

— А ты не боялся?

— Боялся.

— Но шёл.

— Но шёл.

— Почему?

Он подумал.

— Потому что некому было больше, — сказал он. — И ещё потому что кто-то ждал ответа. Я устал быть тем, кто не отвечает.

Тордис кивнула и ничего не сказала. Потом достала из духовки пирог, яблочный, с корицей, золотистый, и разрезала его пополам. Одну половину поставила перед ним.

— С днём рождения, — сказал Маттиас.

— Мне только через три дня.

— Я останусь.

— До субботы?

— До субботы. И после.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом подняла вилку.

— Тогда ешь, — сказала она. — Пока тёплый.

Новость о возвращении Астрид Нордли облетела Норвегию в течение суток, а к концу недели о ней писали газеты Европы. Заголовки были разные: от сдержанных «Метеоролог, пропавшая двадцать лет назад, найдена живой» до откровенно сенсационных. Журналисты осаждали больницу, где она лежала на обследовании, но врачи никого не пускали. Астрид давала короткие интервью только одному человеку: Эйвинду Лунду, который подолгу сидел у её кровати и записывал показания для прокуратуры. О ступенях она не говорила. Говорила только, что была в горах, что потеряла счёт времени и что рада вернуться.

Эльмквиста судили в мае. Дело обросло такими подробностями, что прокурор сначала не поверил своим глазам, а потом долго молчал перед судьями. В списке пропавших за двадцать лет значилось четырнадцать человек, которые, по документам, исчезли при самых разных обстоятельствах: в горах, на море, на ночных дорогах. Одиннадцать из них были найдены в одну неделю. Они просыпались в собственных кроватях, в квартирах, которые не видели годами, и не помнили, где были. Трое, которых нашли раньше, лежали в больницах Рейкьявика и Тромсё и медленно приходили в себя. Пер Вейс первым делом пошёл в булочную на Лёйгавегюр и стоял у двери четверть часа, пока Сигрун не вышла сама и не втащила его внутрь.

Эльмквист не защищался. Он признал всё: и вину, и обстоятельства. Только отказался назвать место, где нашёл ступени, и не стал объяснять, как собирал линзы. «Это не имеет значения, — сказал он. — Их больше нет». Суд приговорил его к двенадцати годам. Когда его уводили, он обернулся на скамью, где сидела Астрид в сером платье, и негромко, но отчётливо произнёс:

— Я оглядывался.

Она не ответила. Но Маттиас, сидевший рядом, увидел, как она слегка кивнула, один раз, коротко, как кивают человеку, с которым давно всё закончено и который всё же сказал последнее слово.

В июне над Тромсё стояли белые ночи.

Маттиас вернулся к дежурствам в начале мая. Эйвинд, выполнив обещание, не подал рапорт, а вместо этого оформил ему три недели оплаченного отпуска и выговор «за нарушение приказа при исключительных обстоятельствах». Выговор был вписан в личное дело красными чернилами, и Маттиас долго его разглядывал, как разглядывают первую в жизни награду.

Он больше не сверял время с часами по двадцать раз на дню. Они шли на запястье мягко, чуть-чуть быстрее положенного, на четыре секунды в сутки, и теперь он просто знал эту поправку, не вынимая её из головы. В середине июня он слетал в Рейкьявик и привёз Сигрун отцовские часы: хотел отдать их ей, как обещал. Сигрун вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и не взяла.

— Они твои, — сказала она. — Просто теперь ты знаешь, что время не принадлежит часам.

Он оставил их на запястье и съел два куска ржаного хлеба с маслом.

Бергтора получила новый катер. Его построили жители Торсхавна всем городом за три недели, и она назвала его «Свана-Два». Йоуанес выходил на пирс, опираясь на трость, и смотрел, как внучка выводит лодку в залив. Он ничего не говорил. Часы в его комнате шли теперь вперёд, как положено, и он, кажется, немного скучал по прежним.

Астрид вернулась на станцию «Сольвик» в конце июня. Её привёз Маттиас на «Севере-Четыре», и они сели на плато, где летом зеленела жёсткая трава и цвели крошечные белые цветы. Она вошла внутрь, постояла в тишине, потом положила тетрадь на стол, ровно на то место, где лежала двадцать лет назад, рядом с очками в проволочной оправе. «Пусть станция помнит», — написала она на последней странице и вышла на улицу.

— Не жалеешь? — спросил Маттиас.

— О чём?

— О потерянных годах.

Она помолчала, глядя на горы.

— Нет, — сказала она. — Я жалею только о том, что не выбрала раньше. Но это не потерянное время. Это просто время, которое было нужно.

В ту ночь, последнюю ночь июня, Маттиас сидел в дежурной комнате над кружкой чая и смотрел на небо за окном. Оно было светлым, молочным, без единой звезды. Ингрид, как всегда, сидела за пультом в наушниках, и серые виски её серебрились в свете лампы.

— Ты не смотришь на часы, — сказала она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Это что-то новое.

— Да.

Она улыбнулась, и он увидел её улыбку в отражении окна. Потом вдруг замерла.

— Маттиас, — сказала она. — Подойди.

Он подошёл. На центральном мониторе, где обычно ползли метки судов и точки аварийных маяков, горела зелёная точка. Она мигала с такой аккуратностью, будто её включила не авария, а привычка: три коротких, пауза, длинный, пауза. Под точкой стоял позывной, не такой, как прежде, и в то же время слишком знакомый: S-Ó-L-V-I-K-S-Ø-R.

Сольвик-Сёр. Южный Сольвик.

— Такой станции нет, — сказала Ингрид тихо. — Ни в одном реестре. Я проверила дважды.

— Откуда сигнал?

Она вывела координаты. Они были такими, каких Маттиас не видел ни разу за четырнадцать лет в небе: семьдесят восемь градусов южной широты, около Земли Королевы Мод. Лёд. Другое полушарие.

— Антарктида, — сказал он.

— Это невозможно.

— Да.

Ингрид потянулась к регулятору громкости, и из динамика вышел ровный, терпеливый ритм: точка, точка, тире. Пауза. Одиннадцать секунд. А потом поверх ритма прозвучал голос. Женский, молодой, незнакомый, с лёгким акцентом, которого он не мог определить. Она говорила по-английски, и каждое слово падало в тишину дежурной, как камешек в колодец.

— Холм. Маттиас Холм. Нам сказали, что вы умеете отвечать.

Ингрид медленно сняла наушники и положила их на пульт. Маттиас стоял неподвижно, глядя на зелёную точку, которая мигала, не спеша, как сердце человека, давно привыкшего ждать. За окном над фьордом, на светлом летнем небе, не было ни ступеней, ни сияния.

Но он знал, что смотрит туда, где они скоро появятся.

Он положил ладонь на тангенту микрофона, подождал ровно одиннадцать секунд и ответил.