Лёд

Они опустились на плато так тихо, что Маттиас не сразу понял, что стоит на твёрдой земле.

Последние ступени рассыпались над их головами серебряной пылью, и пыль эта оседала на снег медленным, мягким светом, как оседает пепел после костра. Вокруг лежало заснеженное плато хребта Сольвик, белое, пустынное, с одинокой серой станцией посередине. Над ней, на востоке, начинало сереть небо: не рассвет, а только обещание рассвета, бледно-голубая полоса, разливающаяся над горами. Было холодно. Настоящим, честным холодом, от которого слезятся глаза и хрустит в ноздрях. Маттиас вдохнул полной грудью и закашлялся, потому что воздух был такой чистый, что обжигал.

— Ветер, — сказала Астрид.

Она стояла рядом, в красной куртке, и слегка покачивалась, как человек, долго пробывший на судне и вышедший на берег. Лицо у неё было запрокинуто, глаза закрыты. Седые волосы шевелились на лбу.

— Двадцать лет я не чувствовала ветра, — сказала она. — Только свет. Его не заменить.

— Хорошо?

— Холодно, — улыбнулась она. — Как хорошо.

Они постояли немного молча. Потом Маттиас оглянулся. Станция «Сольвик» стояла в двадцати шагах, и окна её были тёмными. Фонарь над дверью погас. Печка, должно быть, остыла. Ничто в ней больше не поддерживало иллюзию времени. Просто пустой серый домик на краю хребта, занесённый снегом.

А рядом со станцией, на самом льду, лежал человек.

Эльмквист лежал на боку, подтянув колени, как лежат дети во сне. Пальто его было порвано, шапка слетела, и седые волосы шевелились на ветру. Ящик валялся рядом, открытый, пустой, и на дне его сиял тонкий слой воды: одиннадцать линз растаяли, как весенний лёд. Рядом чернела скорлупа разбитой лампы. Он не двигался, и на одну страшную секунду Маттиас решил, что опоздал.

Но когда они подошли ближе, Эльмквист открыл глаза.

Они были всё такие же светлые, но потускнели, как стекло, которое слишком долго протирали. Он смотрел на них снизу вверх, не пытаясь встать, и в его лице не осталось ничего от вежливой маски. Оно было просто старым, помятым, человеческим.

— Ты здесь, — сказал он Астрид хрипло. — Я думал, это ступень пошутила.

— Это я, — ответила она. — Бальтазар, ты ранен?

— Нет. Только ноги не слушаются. Всё остальное… — Он слабо шевельнул рукой. — Странно. Я столько лет не чувствовал холода. А теперь чувствую, и это приятно.

Маттиас присел на корточки, проверил пульс на шее, осмотрел руки и ноги. Ничего не было сломано. Только сильное переохлаждение, истощение и шок. Он накрыл старика своей курткой, подоткнул края.

— Лежите, — сказал он. — За вами скоро приедут.

— Кто? — Эльмквист слегка повернул голову. — Полиция?

— Служба спасения. Потом полиция.

— Логично. — Эльмквист слабо усмехнулся. — Вы никогда не отступали от порядка, мистер Холм. Это ваша сила и ваша слабость. Но, кажется, сегодня вы нашли способ быть и тем, и другим.

— Вы знаете, что оставили пятнадцать человек на ступенях, — сказал Маттиас. — Вы знаете, что они живы. Вы ответите за это.

— Знаю.

— Это не месть, — тихо добавила Астрид.

— Я знаю и это, — повторил он. Помолчал и вдруг, без всякой связи, спросил: — Астрид, скажи, там, на последней… было страшно?

Она задумалась. Постояла, глядя на небо, на медленно тающую серебряную пыль.

— Первые два года да, — сказала она. — Потом перестало. Потом я стала слышать эфир. Потом стала посылать позывной. Я не хотела, чтобы меня нашли, Бальтазар. Я хотела, чтобы кто-нибудь ответил. Это не одно и то же.

— Нет, — тихо сказал он. — Не одно и то же.

Он закрыл глаза и больше ничего не говорил.

Звук донёсся издалека, сначала как далёкий шмель, потом громче, ритмичнее, с хлёсткими ударами лопастей. Маттиас поднял голову. На востоке, над самым краем хребта, показались огни. Красный, зелёный, белый. Вертолёт, летящий низко, по-хозяйски, как летают те, кто знает каждую складку этих гор. Он узнал бы этот звук из тысячи: «Север-Два». Вторая машина службы.

Он поднялся и махнул обеими руками над головой.

Вертолёт сделал круг, мягко опустился в сотне шагов от станции, и когда лопасти замедлили вращение, из кабины выпрыгнули двое в оранжевых куртках, а следом, тяжело, не по возрасту, но и без помощи, Эйвинд Лунд.

Он шёл по снегу большими шагами, и Маттиас впервые за одиннадцать лет увидел, как у начальника смены дрожат руки. Глаза были перевязаны, но повязку он сдвинул на лоб, и под ней проступали красные, воспалённые белки. Он остановился в трёх шагах, окинул взглядом Маттиаса, потом Астрид, потом Эльмквиста, лежащего на снегу, и снова Маттиаса.

— Холм, — сказал он.

— Эйвинд.

— Ты нарушил приказ.

— Так точно.

— Ты вылетел один в шторм, потерял связь, пропал на двое суток и вернулся с человеком, которого двадцать лет считали погибшим.

— Так точно.

Эйвинд молчал. Он стоял, сжав кулаки, и у него дёргалась щека. А потом шагнул вперёд и обнял Маттиаса так крепко, что у того хрустнули рёбра.

— Идиот, — сказал он ему в плечо. — Ты идиот, Маттиас. Я тебя уволю. Я сегодня же подам рапорт.

— Подавайте.

— Подам.

— Но потом.

— Потом, — согласился Эйвинд, и голос у него сорвался. — Потом.

Он отстранился, провёл тыльной стороной ладони по глазам и повернулся к Астрид. Долго смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: двадцать лет сомнений, закрытое дело, папка в шкафу, которую никто не открывал.

— Госпожа Нордли, — сказал он. — Я Эйвинд Лунд. Тогда, в две тысячи шестом, я был помощником начальника поисковой группы. Я подписал акт о закрытии. Я не должен был этого делать. У меня были сомнения, но не хватило смелости.

— Вы были молоды, — сказала Астрид.

— Мне было тридцать восемь.

— Это молодо.

Он усмехнулся сквозь слёзы, расправил плечи и вытянулся, как на параде.

— Служба спасения Тромсё к вашим услугам. Мы доставим вас домой.

Из вертолёта вылез ещё один человек, которого Маттиас не ожидал увидеть: невысокий, коренастый, в тёмной парке и с чемоданчиком в руке. Врач. За ним двое полицейских в форме подошли к Эльмквисту, осторожно подняли его, завернули в тёплое одеяло. Тот не сопротивлялся. Только когда его повели к вертолёту, обернулся и посмотрел на Астрид.

— Спасибо, — сказал он. — Что не оставила.

Она ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как его уводят. Лицо её не было ни холодным, ни жестоким. Оно было просто закрытым, как закрывается книга, дочитанная до конца.

— Идём, — сказал Эйвинд тихо. — Вам нужно в тепло.

— Минуту, — сказала Астрид.

Она подошла к станции, поднялась на крыльцо, толкнула дверь и вошла. Маттиас последовал за ней.

Внутри было темно и холодно. Печь не горела, лампа на столе погасла, кружка с чаем остыла. Календарь на стене исчез: Маттиас вспомнил, что забрал его с собой. Пульт стоял тёмный и мёртвый, и на нём лежал телеграфный ключ, потускневший, с зелёным налётом. Астрид подошла к столу, взяла очки в проволочной оправе, повертела в пальцах.

— Двадцать лет, — сказала она. — Они остались такими же.

— Я привёз журнал, — сказал Маттиас и достал тетрадь. — Хотите?

Она взяла её, открыла на последней странице, перечитала собственные слова, написанные ровным взрослым почерком, и тихо закрыла.

— Я хочу оставить это здесь, — сказала она. — Пусть станция помнит. Но не сейчас. Сначала я хочу увидеть настоящее небо.

Они вышли. Над хребтом стояла синяя полярная ночь, и в ней, медленно угасая, плыли последние всполохи сияния. Не ступени и не лестницы: просто зелёные ленты, как положено, ленивые и праздные, танцующие над Тромсё. Астрид стояла, запрокинув голову, и по лицу её текли слёзы, но она улыбалась.

— Красиво, — сказала она. — Оно такое простое.

— Да.

— Я боялась, что не узнаю его.

В вертолёте заговорила рация. Сначала зашуршала, потом выдохнула голос, который Маттиас знал лучше собственного. Он подбежал к кабине, схватил микрофон.

— Ингрид.

— Господи, — сказала Ингрид, и в эфире на секунду осталось только её дыхание. — Господи, Маттиас. Я слышу тебя. Ты вернулся. Ты вернулся с точкой возврата.

— Да, — сказал он. — Я вернулся.

— Сколько у тебя топлива?

Он засмеялся, и смех этот вырвался из него, как давно задержанный выдох.

— Двадцать минут, — ответил он.

— Хорошо, — сказала она, и он услышал, что она плачет. — Тогда лети домой.

Он стоял, прижимая микрофон к груди, и смотрел, как над Тромсё поднимается слабая серая линия рассвета. И вдруг понял, что в эфире есть ещё один голос, тонкий, старческий, с лёгким фарерским акцентом.

— Холм. Это Йоуанес Хойгорд. Мне звонила ваша диспетчер через красный огонёк. Он снова заработал. Я пью чай. Бергтора жива, плыла до берега на плоту, сейчас сидит у меня и пьёт кофе. Она говорит, что катер потеряла, но это пустяки. Передайте госпоже Нордли, что часы больше не идут вспять.

— Передам.

— И ещё, пилот. Сигрун вернулась в булочную час назад. Просила сказать, что хлеб будет ждать вас, когда придёте. И часы тоже.

Маттиас посмотрел на запястье. Стёкла стрелок застыли на 04:47. Но пока он смотрел, секундная стрелка вздрогнула, пошла, и тонкая светлая полоска времени медленно потекла по циферблату, как вода по высохшему руслу.