Раскол

Вторая метка нашлась на четвёртый день после первой — вырезанная на валуне у слияния двух горных ручьёв, чуть менее заметная, чем первая, но узнаваемая сразу, стоило только знать, что искать. Однако радость находки была короткой: запасы продовольствия, рассчитанные на определённый темп продвижения, начали подходить к концу быстрее, чем предполагал изначальный график, — обходной путь вокруг тупикового перевала, два дня вынужденного привала после обвала и постоянные корректировки маршрута ради поиска меток отняли у нас больше времени, чем закладывалось изначально.

Именно этот вопрос — еда, а не мифическая долина за перевалом — стал причиной первого настоящего конфликта внутри нашей маленькой группы.

— Мы на грани, — сказала Юна тем вечером, разложив на земле оставшиеся запасы для общего пересчёта. — При нынешнем темпе потребления хватит ещё на девять, может, десять дней. А до третьей метки, судя по расчётам, идти минимум неделю, и это не считая пути обратно, если мы не найдём способ выйти напрямую через долину, минуя тот же обходной маршрут.

— Значит, нужно урезать пайки, — сказала я, хотя понимала, насколько неприятно это прозвучит для людей, которые и так работали на пределе физических сил каждый день.

— Урезать пайки на этой высоте, при этом темпе нагрузки — плохая идея, — возразил Хольк, тон его был спокойным, но твёрдым, тоном человека, привыкшего произносить непопулярные истины вслух, не боясь реакции. — Истощение на высоте убивает быстрее, чем голод на равнине. Нам нужно либо сократить маршрут, либо признать, что шести недель может не хватить на весь путь целиком, и скорректировать амбиции.

Дэрин, чьи рёбра всё ещё давали о себе знать при резких движениях, хотя он старательно скрывал это от остальных, впервые за поход прямо озвучил сомнение, которое, судя по его лицу, копилось в нём уже несколько дней.

— Может, стоит подумать о повороте назад, — сказал он тихо, но без малейшего колебания в голосе. — Не навсегда. Вернуться, пополнить запасы, попробовать снова в следующем сезоне, уже зная маршрут и расположение первых двух меток.

— К следующему сезону «Нордвейл» либо найдёт проход сам, либо оформит официальное разрешение на весь хребет и закроет доступ для всех остальных, — возразила я резче, чем намеревалась. — Мы уже отстаём от них на день, может, больше. Отступление сейчас означает потерю всего, ради чего мы прошли эти три недели.

— Или означает, что мы доживём до следующей попытки вместо того, чтобы рисковать жизнью ради гонки, которую, возможно, невозможно выиграть при нынешних ресурсах, — парировал Дэрин, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на настоящее раздражение, накопленное за недели молчаливого терпения тягот похода.

Юна не приняла ничью сторону сразу, но её молчание было красноречивее любых слов — молчание человека, взвешивающего аргументы обеих сторон и не находящего простого ответа ни в одной из них.

— Я не отступлю, — сказала я наконец, обращаясь ко всем троим одновременно, хотя чувствовала, как голос предательски дрожит от смеси упрямства и страха, что мои собственные амбиции ставят под угрозу людей, доверившихся мне этим путешествием. — Не потому что не ценю ваши жизни больше собственного упрямства. А потому что теперь, после дневника, после метки на скале, я не могу просто развернуться, зная, что где-то там кто-то — «Нордвейл» или кто-то ещё — доберётся до того, что Аренсон так старательно защищал, без малейшего понимания, почему это важно защищать вообще.

— Никто не просит вас отступить полностью, госпожа Вэлд, — сказал Хольк спокойно, вставая между нарастающим напряжением моего и Дэрина взгляда с той же уверенностью, с какой вставал бы между двумя скалолазами, спорящими о маршруте на отвесной стене. — Вопрос в том, готовы ли вы отступить временно, если ресурсы этого потребуют, вместо того чтобы упрямо толкать группу вперёд на голодном пайке до тех пор, пока кто-то из нас не окажется в куда более серьёзной беде, чем растяжение связок.

Я посмотрела на Дэрина, на его сжатые от боли, но не от злобы губы, и поняла, что его сомнение исходило не из трусости или недостатка приверженности делу, а из того же профессионализма, что заставлял его нести полный груз без единой жалобы даже с повреждёнными рёбрами. Он знал пределы человеческого тела лучше многих из нас, и его предупреждение заслуживало веса, а не отмахивания.

— Дайте мне ночь на размышление, — сказала я наконец, чувствуя, как гнев и упрямство первых секунд конфликта уступают место более трезвой оценке ситуации. — Утром решим вместе, а не потому что я продавила решение силой собственной настойчивости.

Той ночью я не спала снова — но на этот раз не от предвкушения находки, а от честного, мучительного пересмотра собственных мотивов. Действительно ли я продолжала этот поход ради защиты долины, о которой писал Аренсон, ради людей, чьё существование он так старательно скрывал от посторонних глаз? Или же азарт гонки с «Нордвейлом», желание оказаться первой, кто разгадает загадку столетней давности, начал перевешивать здравый смысл настолько, что я готова была рисковать чужими жизнями ради собственного научного тщеславия?

Ответ, к которому я пришла к рассвету, был не таким однозначным, как мне хотелось бы. Обе причины были настоящими, переплетёнными настолько тесно, что разделить их полностью не представлялось возможным. Но одно я знала точно: продолжать, игнорируя реальный риск для здоровья моей команды, было бы предательством того самого принципа, которым, судя по дневнику, руководствовался сам Аренсон, — принципа, что защита людей важнее любого научного или коммерческого триумфа.

Утром я собрала всех у остывшего костра и озвучила компромисс, к которому пришла за бессонную ночь размышлений.

— Мы продолжаем ещё три дня, — сказала я. — До третьей метки, если найдём её в этот срок, или до момента, когда запасы упадут ниже критического уровня для безопасного возвращения, — в зависимости от того, что наступит раньше. Если к тому моменту третья метка не найдена, мы поворачиваем назад, пополняем ресурсы и планируем вторую попытку осенью или следующей весной, уже с точным знанием первых двух третей маршрута.

Хольк кивнул одобрительно, а Юна, судя по облегчению, отразившемуся на её лице, явно вздохнула с некоторым облегчением от того, что решение наконец было принято, а не оставлено висеть в воздухе неопределённостью.

Дэрин молчал дольше остальных, изучая моё лицо с той же внимательностью, с какой изучал бы незнакомый узел на верёвке.

— Справедливый компромисс, — сказал он наконец. — И, госпожа Вэлд, — простите, если вчера прозвучал резче, чем намеревался. Рёбра не лучший советчик для дипломатичности.

— Ты был прав, что озвучил сомнение, — сказала я искренне. — Молчаливое согласие ради избегания конфликта было бы куда опаснее любого честного спора.

Мы собрали лагерь в то утро с новым, более трезвым пониманием собственных пределов — не менее решительные в стремлении довести дело до конца, но куда более осознанные насчёт цены, которую готовы за это заплатить, и границы, за которой упрямство перестаёт быть добродетелью и превращается в безрассудство.