Ночь у чужого костра

На второй день из отведённых трёх мы снова пересеклись со следами группы Мэддокса — на этот раз не брошенным лагерем, а самим лагерем, действующим, с огнём, горящим в сумерках достаточно ярко, чтобы заметить его издалека задолго до того, как мы вышли к тому же узкому распадку, где они устроились на ночлег.

Формально у нас был выбор: обойти их лагерь стороной, сохраняя дистанцию и избегая ненужного контакта, или подойти открыто, приняв неизбежность очередной встречи как данность гор, слишком тесных для двух конкурирующих экспедиций, движущихся по практически идентичному маршруту. Хольк выбрал второе — не из дружелюбия, а из практического расчёта, что информация, которой владеет противник, порой ценнее сохранённой в тайне собственной позиции.

— Если они знают о вырванной странице дневника, — сказал он тихо, пока мы приближались к свету их костра, — велика вероятность, что они знают и о метках Аренсона. Вопрос в том, сколько именно они уже нашли, и стоит ли нам выяснить это открыто, вместо того чтобы гадать издалека.

Мэддокс встретил наше появление без явного удивления — скорее с усталым узнаванием человека, для которого повторные пересечения путей стали привычной, хотя и не самой приятной частью этого похода.

— Госпожа Вэлд, — сказал он, поднимаясь навстречу от костра, вокруг которого сидели его проводник Гор Эйлен и двое носильщиков, изучавших нашу группу с той же настороженностью, с какой мы, вероятно, изучали их. — Не ожидал очередной встречи так скоро.

— Хребет тесен для двух групп, ищущих одно и то же, — сказала я, повторяя почти дословно фразу, произнесённую им же на узком карнизе несколько недель назад.

Он предложил разделить с ними костёр на эту ночь — жест, который в других обстоятельствах показался бы подозрительным, но здесь, посреди изматывающего похода, скорее напоминал негласное перемирие двух усталых команд, слишком вымотанных постоянной гонкой, чтобы поддерживать открытую враждебность без конкретного повода.

Мы устроились у его костра, наши группы формально разделённые невидимой, но ощутимой линией — Хольк и Эйлен сидели ближе друг к другу, обмениваясь короткими профессиональными замечаниями о состоянии маршрута; Юна и один из носильщиков Мэддокса вполголоса сравнивали показания приборов, оба явно заметившие ту же аномалию с компасом, что тревожила нас последние недели.

— Вы нашли вторую метку, — сказал Мэддокс, не столько спрашивая, сколько констатируя факт, глядя на меня через огонь костра с прямотой, которая застала меня врасплох после недель осторожной деловой вежливости в его голосе.

Я не стала отрицать очевидное — по тому, как быстро мы двигались последние два дня, скрыть этот факт от опытного наблюдателя было практически невозможно.

— А вы?

— Тоже, — признал он, без малейшего сожаления, что делится этой информацией с прямым конкурентом. — Хотя, боюсь, наш путь к ней оказался не таким изящным, как ваш, судя по свежести затёсов, которые мы видели на вашем маршруте.

— У вас есть страница из дневника Аренсона, — сказала я, решив, что честность в этом разговоре принесёт больше пользы, чем осторожные недомолвки. — Мы нашли обрывок у вашего брошенного лагеря несколько дней назад.

Мэддокс выдержал мой взгляд дольше, чем ожидался от человека, застигнутого врасплох изобличением, и в этой паузе я увидела не смущение, а нечто более сложное — решение, принимаемое на моих глазах, стоит ли наконец быть полностью откровенным с конкурентом, которого он, судя по всему, начал уважать больше, чем изначально планировал.

— Моя бабушка, — сказал он наконец, тон его стал заметно тише, почти интимнее, чем всё, что он произносил до этого момента, — была родом из этих краёв. Не из долины за перевалом — из ближайшего поселения по эту сторону хребта. Она рассказывала истории о месте, куда чужакам вход заказан, если не заслужат его правильными намерениями. Я всегда считал это семейным фольклором, пока не обнаружил в её вещах после смерти копию письма — не от Аренсона напрямую, а от кого-то из его окружения, — упоминающую тот же самый хребет и то же самое молчание.

Он замолчал, глядя в огонь, будто взвешивая, насколько глубоко готов погрузиться в эту исповедь перед человеком, которого до сегодняшнего дня формально считал соперником.

— Фонд «Нордвейл» финансирует эту экспедицию, потому что я убедил их, что здесь есть научная ценность, достаточная для инвестиций, — продолжил он. — Но лично для меня это никогда не было о научной ценности. Это о попытке понять, что случилось с частью моей собственной семьи, слишком запутанной и молчаливой, чтобы разобраться в ней без похода в само место, где всё началось.

Я почувствовала, как первоначальное недоверие к нему, сохранявшееся с момента первого телефонного звонка, начинает таять — не полностью, но достаточно, чтобы увидеть в нём не безликого представителя коммерческого интереса, а человека, ведомого теми же переплетёнными мотивами, что вели и меня саму: смесью профессионального азарта и чего-то более личного, более уязвимого.

— Если фонд узнает истинную ценность того, что мы ищем, — сказала я осторожно, — что они сделают с этим знанием? Защитят долину, как пытался Аренсон? Или превратят её в очередной коммерческий актив?

Мэддокс не ответил сразу, и его молчание сказало мне больше, чем любой прямой ответ мог бы.

— Не знаю, — признал он наконец, честность в его голосе звучала почти болезненно. — И это, госпожа Вэлд, тревожит меня едва ли не сильнее, чем сам путь через эти горы.

Мы просидели у общего костра ещё около часа, обмениваясь осторожными фрагментами информации — не всей, что имела каждая сторона, но достаточной, чтобы обе группы вышли из этой ночи с чуть более ясным пониманием масштаба того, что искали. Эйлен подтвердил Хольку легенду о хранителях долины, слышанную из независимого источника, что укрепляло достоверность рассказа, услышанного нами ранее. Юна и носильщик «Нордвейла» сравнили заметки об аномалии компаса и пришли к выводу, что источник искажения, вероятно, естественного происхождения — крупное залегание магнетита где-то в глубине хребта, — но усиленное, возможно, чем-то искусственным ближе к самому проходу.

Когда мы наконец разошлись по своим лагерям на приличном расстоянии друг от друга, готовясь к продолжению пути на следующий день, я оглянулась на удаляющийся свет чужого костра с новым, куда более сложным чувством, чем простое соперничество.

— Что думаете о нём? — спросила я Холька тихо, пока мы устраивались в собственных спальных мешках.

— Думаю, что он искренен, — сказал Хольк после недолгого раздумья. — Но искренность не гарантирует контроля над собственной организацией. Фонд, финансирующий его личные поиски, может иметь совершенно иные приоритеты, чем сам Мэддокс, — и когда дело дойдёт до реального выбора, что делать с найденным, решение может оказаться не в его руках вовсе.

Я закрыла глаза, но сон приходил медленно, мысли крутились вокруг новой сложности, добавленной этой ночью к и без того запутанной картине. Не просто гонка между двумя экспедициями за право первой обнаружить долину. А два человека, каждый со своими личными, куда более глубокими причинами искать ответы, — оба зажатые между собственными мотивами и силами, интересы которых могли в любой момент разойтись с их личными намерениями настолько радикально, что итоговый исход этой гонки предугадать становилось всё труднее.