Проценты, которые не списываются

У Ниам О'Салливан была привычка, которую она сама считала профессиональной болезнью: она не могла пройти мимо таблицы, не проверив, сходится ли итог. Это случалось в банках, в кафе, в расписании трамваев. Однажды она час просидела на вокзале, пытаясь доказать диспетчеру, что сумма минут в его графике превышает сутки на сорок секунд. (Диспетчер оказался прав: сорок секунд были заложены на «непредвиденное чудо». Ниам тогда страшно обиделась.)

Поэтому, когда во вторник утром Брэнок вручил ей «Приложение 4. Ведомость процентов» и сказал: «Изучите, и мы вместе пройдёмся по пунктам», она не сказала «хорошо» и не стала кивать. Она села на банкетку в коридоре Ведомства, достала калькулятор, ручку и карандаш (карандаш для сомнений, ручка для выводов) и принялась считать.

Ведомость была прекрасна. Это следовало признать сразу. Кто бы её ни составлял, он делал это с любовью, с тем неторопливым совершенством, с каким опытные мастера выводят линии на карте. Цифры шли ровными колонками, заголовки были выделены красным, суммы подчёркнуты двойной чертой. Ниам читала и невольно улыбалась: такого порядка она не видела даже в налоговых декларациях корпораций.

Улыбка угасла на шестой странице.

Она посмотрела на колонку. Пересчитала. Пересчитала ещё раз. Взяла карандаш и поставила точку возле второй цифры сверху. Потом проверила в третий раз, потому что два раза были просто совпадением, а три уже закономерностью.

Брэнок стоял в нескольких шагах от неё, у стены, и не смотрел в её сторону с таким видом, будто изучал трещину в штукатурке. Он стоял так уже девять минут.

— Инспектор.

— Слушаю.

— На шестой странице, во втором столбце, запятая стоит не там. Сумма завышена на сто тысяч. Это ошибка.

Брэнок медленно повернул голову.

— Вы уверены?

— Не на сто процентов, — честно сказала Ниам. — Но я проверила три раза, и ответ каждый раз получался другой, чем в Ведомости. Значит, ошибка либо у меня, либо у вас. Я бы поставила на вас.

Брэнок смотрел на неё так долго, что Ниам успела пожалеть о своём тоне. Потом он подошёл, взял ведомость, открыл на нужной странице, достал из кармана очки, водрузил их на нос и внимательно осмотрел цифры. Лицо у него оставалось таким же непроницаемым, но уголок рта (Ниам готова была поклясться) чуть дрогнул. Не в улыбку. В намёк на возможность того, что улыбка однажды может случиться.

— Действительно, — сказал он. — Ошибка. Запятая стоит на один разряд правее.

— Ведомство ошибается?

— Ведомство, как правило, ошибается в одну сторону, — сухо ответил он. — В ту, где выгоднее. Это называется «систематическое отклонение в пользу кредитора». Но запятая… — Он помедлил, будто решая, говорить ли дальше. — Запятая единственный объект в Подгорном Дворе, которого здесь по-настоящему боятся. Она может стоять где угодно, и все ей верят.

Ниам моргнула.

— Это была шутка?

— Это была констатация, — быстро сказал Брэнок и снял очки. — Дальше. Что ещё вы нашли?

Они прошли в Отдел начислений, огромный зал со столами и шкафами, где фэйри-клерки в жилетах склонялись над гроссбухами. За каждым столом на табличке было написано имя, а под ним должность. Ниам прочитала: «Мистер Крапивник. Старший специалист по зевкам»; «Мисс Серпуха. Начальник бюро левых носков»; «Мистер Зюзя. Помощник заместителя по первым снегопадам». Ей захотелось выйти, подышать свежим воздухом и вернуться с подготовленным лицом, но делать этого было нельзя.

Начислениями на пекарню Кэванов занимался клерк по имени мистер Бормотун. Это был маленький, лысый, очень печальный фэйри с носом, похожим на недозрелую грушу. Он выкатил для них тележку с книгами и, не поднимая глаз, затянул голосом человека, читающего завещание:

— Основной долг, тридцать пять лет. Проценты, сложные, ежесуточные. Ставка… ставка…

— Какая ставка? — спросила Ниам.

— Ставка Казначея, — сказал мистер Бормотун. — Не публикуется.

Ниам открыла Кодекс на нужной странице. Она готовилась к этому моменту всё воскресенье, и страницы были подчёркнуты и пронумерованы, как сад, подготовленный к весне.

— Статья сто двадцатая, — сказала она. — «Ставка процента определяется договором. В отсутствие договорной ставки применяется ставка, обычная в данной местности». Договор Кэванов лежит у нас на руках. Пункт девятый: «Десятина: десятая часть от основной суммы, в год, простая». Простая, мистер Бормотун. Не сложная. Не ежесуточная. Простая.

Мистер Бормотун перестал бормотать. В зале, как показалось Ниам, вообще стало тише. Фэйри, склонившиеся над столами, начали незаметно выпрямляться, как растения перед грозой.

— Начисление процентов в вашей Ведомости идёт на проценты, — продолжала Ниам, чувствуя, как у неё пересохло во рту. — Каждые сутки. Это не простая десятая часть, а сложная, и ставка, насколько я могу судить, составляет полпроцента в сутки. Это около шестисот процентов в год. Я не нашла в Кодексе ни одной статьи, которая позволяла бы применять такую ставку к договору, где указана десятина.

— Ставка Казначея… — слабо повторил мистер Бормотун.

— Статья сто двадцатая, пункт четвёртый. «Ставка Казначея применяется только при отсутствии иной договорной ставки». Она у нас есть. Договорная ставка есть.

Мистер Бормотун посмотрел на Брэнока. Брэнок смотрел в потолок.

— Представитель вправе заявить возражение, — сказал он ровным голосом. — Если оно основано на статье Кодекса и подано вслух, в присутствии клерка, оно подлежит регистрации. Мисс О'Салливан, вам нужно произнести формулу.

— Какую?

— «Я не согласна с начислением и прошу пересчитать».

Ниам повторила. Каждое слово она вымерила, как лекарство. Слова «постараюсь» не было, и «попробую» не было, и «надеюсь» тоже. Мистер Бормотун вздохнул так, будто из него выпустили воздух, взял печать, макнул её в чернильницу и поставил на документ тяжёлый, гулкий оттиск.

— «Возражение принято к рассмотрению. Срок рассмотрения: до тридцать первого октября».

— Это что значит? — спросила Ниам.

— Это значит, что пока проценты не пересчитаны, они не растут, — пояснил Брэнок. — Заморозка. Небольшая, но заморозка. Вы выиграли у них тридцать два дня.

Ниам прижала ладонь ко лбу. Ей показалось, что пол чуть качнулся.

— Я выиграла… тридцать два дня?

— Это не победа, — предупредил Брэнок. — Это отсрочка. Победой будет, если они действительно пересчитают. Но если они пересчитают, долг уменьшится примерно на сорок процентов.

— Сорок?

— Приблизительно.

Ниам села на ближайший стул и поняла, что это был стул мистера Бормотуна. Мистер Бормотун печально ходил вокруг и не решался её согнать.

В обед (а у фэйри обед не привязан ко времени, он просто возникает, когда становится невыносимо) они сидели в Столовой для сотрудников, где подавали суп из тумана и пирожки с вишнёвым вздохом. Ниам, помня Статью 37, ничего не ела, только держала в руках пустую чашку. Брэнок есть не стал, а пил воду из блюдца, что выглядело почти трогательно.

— Вы проверили Ведомость трижды, — сказал он. — Почему?

— Потому что привыкла, — пожала плечами Ниам. — Знаете, говорят: «доверяй, но проверяй». У нас в семье говорили иначе: «проверяй, а то доверять будет нечем». Мама работала на почте. Каждое письмо, каждый пакет. Если что-то терялось, виновата была она. Поэтому она проверяла всё. И меня научила.

Она замолчала. Брэнок не сказал «понятно» и не стал сочувствовать, за что Ниам была благодарна. Он просто слушал, и в этом была какая-то особая вежливость.

— Знаете, — вдруг сказала она, — когда вы сказали про запятую, я подумала, что вы шутите. И испугалась. А потом подумала: а вдруг шутили? И тоже испугалась.

— Не понимаю, чего тут пугаться.

— Это как увидеть, что кот ходит на задних лапах. Вроде ничего страшного, но привыкать не хочется.

Брэнок раскрыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл его. Потом задумчиво посмотрел на блюдце.

— У кошек, — сказал он, — нет налоговой идентификации. Поэтому на задних лапах им ходить разрешается.

Ниам уставилась на него. Брэнок уставился на блюдце. Секунд десять они оба молчали с таким выражением лица, будто только что обнаружили в стене окно, которого там вчера не было.

— Я не шутил, — сказал Брэнок.

— Конечно, — кивнула Ниам. — Это была констатация.

— Именно.

Он вскочил со стула, поправил жилет и ушёл так быстро, что чуть не споткнулся о собственную тень.

Уже у выхода из Столовой Ниам заметила на стене рамку: «Ведомство Десятины. Девиз: Каждый получает то, что должен». Рамка висела криво. Рядом, на гвозде, висела вторая, потрёпанная, с надписью, которую раньше она, вероятно, не замечала: «Смех: налог на излишки счастья. Взимается по факту».

Ниам прочитала дважды. Затем вышла, потому что стояла слишком долго, а у стен этого зала, как она уже начала подозревать, были уши, глаза и склонность к протоколам.

Наверху, в пекарне, её ждала Мейрид с булочкой. Ниам взяла булочку, села на мешок с мукой, и кот, который до сих пор принципиально не обращал на неё внимания, вспрыгнул ей на колени и свернулся клубком. Ниам не шелохнулась. Кот мурчал так тихо и так по-деловому, будто составлял отчёт.

Она достала блокнот и написала: «День 8. Возражение принято. Минус 40% по проценту. Ведомость содержала ошибку. Случайность?»

Подумала. Зачеркнула «Случайность?». Вписала: «Проверка?»

А потом, подчёркивая слово, вдруг заметила, что чернила на печати, которая стояла на копии её возражения, были цвета мокрой земли. Точно такие же, как в той самой строке из гроссбуха. Свежие, блестящие, не высохшие.

Ниам тихо закрыла блокнот.

Кот перестал мурчать.