Аудит под холмом

Слушания по делу Кэванов были назначены на пятнадцатый день, во вторник, в Зале Малого Совета, и инспектор Брэнок начал готовиться к ним в понедельник вечером. Это значило: вычистить костюм, натереть пуговицы, перечитать регламент и несколько раз пройтись по кабинету, репетируя безразличное выражение лица. Безразличие требовало подготовки. Оно выглядело естественным только у тех, кто тратил на него много сил.

Но сегодня, стоя в коридоре у тяжёлых дубовых дверей, он поймал себя на том, что репетирует совсем другое: как бы дать понять представительнице, что ей нужно сказать «нет» ко всему, что она услышит.

Это было нарушением. Он знал, что это нарушение, и всё равно стоял и составлял в уме речь.

— Волнуетесь, инспектор? — раздался рядом тихий голос.

Ниам стояла у стены в тёмном пиджаке, с аккуратно причёсанными волосами и папкой, которую прижимала к груди так, как другие прижимают спасательный круг. Лицо у неё было бледное, но подбородок упрямо вздёрнут.

— Нет, — сказал Брэнок. — Я не волнуюсь. Волнение нерационально.

— А что вы делаете?

— Предвосхищаю.

— Что именно?

Он помолчал.

— Всё, — признался он.

Двери распахнулись.

Зал Малого Совета представлял собой амфитеатр из тёмного камня, вырубленный в самом сердце холма. Скамьи поднимались ярусами, и на них сидели фэйри: клерки, советники, наблюдатели, несколько любопытных, которым нечего было делать в рабочий день. На возвышении стоял стол, за которым занимал место председатель, а перед ним на полу виднелся круг, выложенный серебряными монетами, в центре которого полагалось стоять обвиняемому или представителю.

Председателем сегодня был Лорд-Казначей Тиарнан Мак-Эйд. Леди-Аудитор Шиван, обычно возглавлявшая такие слушания, находилась на Ярмарке Равноденствия и должна была вернуться лишь к Самайну. Это было удобно. Слишком удобно, подумал Брэнок и тут же отметил, что «слишком» не входит в словарь инспектора.

— Заседание открыто, — произнёс Тиарнан, постучав по столу свёрнутой в трубочку квитанцией. (Квитанция служила молотком: в Подгорном Дворе верили, что звук бумаги громче звука дерева.) — Если никто не против. Если против, заседание тоже открыто, но с протестом. Слово предоставляется стороне взыскания.

Со скамьи поднялся советник по взысканиям мистер Колючка. Он был очень худ, очень вежлив и обладал глазами, такими внимательными, что хотелось застегнуть пиджак. В Подгорном Дворе его называли «человек, у которого всегда есть ещё один вопрос».

— Ваша светлость, уважаемый Совет. Налоговая служба Двора рассматривает возражение, поданное представителем Н. О'Салливан по начислению процентов на долг пекарни Кэванов. Мы хотели бы задать несколько уточняющих вопросов.

Ниам шагнула в круг. Монеты звякнули под её ботинками. Брэнок остался стоять за её плечом, как положено инспектору: рядом, но не вмешиваясь.

— Мисс О'Салливан, вы утверждаете, что ставка процента не соответствует договору. Верно?

— Верно.

— Вы утверждаете, что в договоре указана простая десятина. Верно?

— Верно. Пункт девятый.

— А вы читали примечание к пункту девятому?

— Нет. — Ниам открыла папку. — Там нет примечания.

— Вот как. — Мистер Колючка развернулся к залу с видом человека, которому только что принесли подарок. — Ваша светлость, представитель утверждает, что в договоре нет примечания. Прошу занести в протокол: представитель признаёт, что не изучила договор полностью.

— Я не… — начала Ниам.

— Протест, — вмешался Брэнок. — Представитель не утверждала, что не изучила договор. Она утверждала, что в нём нет примечания. Это разные утверждения.

— Протест принят, — кивнул Тиарнан, не глядя на Брэнока. — Продолжайте, советник.

Мистер Колючка улыбнулся тонко и безрадостно.

— Хорошо. Мисс О'Салливан, вы сказали, что ставка применялась сложная. А вы подсчитывали, как именно?

— Да. Я составила таблицу, она у вас в деле, приложение шесть.

— Нет, пока не у нас. Вы подали её в чёрновике?

— Я подала её… — Ниам запнулась. — Я подам окончательный вариант.

— Когда?

— Завтра.

— Завтра, — повторил мистер Колючка с видом человека, который кладёт слова в карман. — А вы можете гарантировать?

Брэнок почувствовал это раньше, чем услышал. Ощущение было такое, будто в зале на мгновение откачали воздух. Он увидел, как Ниам открывает рот, как её взгляд мечется в поисках правильных слов, как сжимаются пальцы на папке. Он увидел, что она знает: правильный ответ «да» или «нет», но «да» слишком категорично, а «нет» слишком слабо. И в этот самый миг он увидел, что она выберет третье.

— Постараюсь, — сказала Ниам.

Тишина.

Брэнок закрыл глаза. Секунд на пять. Потом открыл.

— Зафиксировано, — произнёс Тиарнан негромко, и перо в его руке само вывело строку. — Представитель Н. О'Салливан в присутствии Малого Совета заявила: «Постараюсь». Статья пятьдесят вторая. Обещание принято. Срок исполнения: до сдачи окончательного варианта таблицы, не позднее завтрашнего полудня по подгорному времени. Последствия невыполнения: отчуждение слова.

— Отчуждение… — Ниам побледнела. — Я не обещала. Я сказала «постараюсь».

— Статья пятьдесят вторая, — мягко повторил мистер Колючка. — «Постараюсь» приравнивается к обещанию.

— Но не к гарантии результата!

— Это вам решать, насколько вы готовы с этим спорить.

Брэнок смотрел на её лицо и вспомнил, что значит «отчуждение слова». Тот, кто лишался слова, продолжал говорить, но его не слышали. Клерки не видели его подписей, налоговая не принимала его деклараций, люди переставали замечать, что он вообще что-то сказал. Для бухгалтера это было хуже смерти: цифры, которые никто не примет, становятся шумом.

Он шагнул вперёд раньше, чем успел взвесить последствия.

— Ваша светлость. Прошу слова.

— Инспектор не вправе вмешиваться в ход слушаний, — лениво заметил Тиарнан. — Если только у вас нет статьи.

— Есть. Статья пятьдесят вторая, примечание третье. — Брэнок говорил ровно и громко, так, как привык читать инструкции. — «Обещание, данное представителем в присутствии инспектора, подлежит инспекторскому толкованию». Я инспектор. Я присутствую. Я толкую.

В зале кто-то хмыкнул. Кто-то зашуршал бумагой. Мистер Колючка нахмурился, словно потерял нить.

— Продолжайте, — сказал Тиарнан.

— «Постараюсь», — произнёс Брэнок, — означает обязательство приложить усилия, а не обязательство достичь результата. Усилие измеряется рабочим днём. Если к завтрашнему полудню представитель потратит на составление таблицы полный рабочий день, обещание считается исполненным, независимо от того, закончена таблица или нет. Это стандартная формулировка Двора для слова «постараюсь». Она применялась четыреста лет назад в деле «Крапивник против Чернозёма». Я могу предоставить протокол.

Он замолчал и понял, что дышит чаще, чем нужно.

Тиарнан смотрел на него. Несколько секунд, которые тянулись бесконечно. Потом губы Казначея дрогнули в улыбке.

— Любопытно, — сказал он. — Инспектор вмешивается в слушание, в котором лично не заинтересован. Бывает. Раз бывает, значит, должен быть случай, и вы его нашли. «Крапивник против Чернозёма», действительно. Я помню это дело. — Он взял перо. — Хорошо. Толкование принимается. Обещание «постараюсь» считается обязательством приложить рабочий день усилий. Следующий вопрос, советник.

Мистер Колючка помолчал, перелистал бумаги и сказал, что у него «пока всё».

Дальнейшее Брэнок помнил смутно. Ниам ответила ещё на двенадцать вопросов, и каждый раз выбирала короткие слова: «да», «нет», «не знаю», «приложение шесть, страница одиннадцать». Она не оступилась ни разу. Когда слушание закончилось, Тиарнан постучал квитанцией по столу, объявил заседание закрытым («если никто не против»), и фэйри потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса.

В коридоре Ниам прислонилась к стене и выдохнула так, как выдыхают после подводного плавания.

— Я чуть не потеряла слово, — сказала она.

— Вы не потеряли.

— Но чуть не… — Она поднесла руку ко рту, будто проверяя, на месте ли голос. — Вы меня спасли.

— Я применил статью.

— Вы меня спасли, — повторила она. — Спасибо.

Слово было произнесено. Брэнок видел, как оно слетело с её губ, повисло в воздухе и скользнуло в сторону Зала Совета: прямо в канцелярские книги, где его уже ждали, чтобы записать.

— Вы же знали, что нельзя, — сказал он.

— Знала. Но мне хотелось. Пусть Двор считает.

Брэнок хотел сказать что-то строгое. Что благодарность идёт по статье «слова», что каждое «спасибо» уменьшает её долг на один условный слог, а увеличивает чужой интерес. Но почему-то вместо этого он сказал:

— Хорошо. Тогда я запишу, что принял.

Ниам улыбнулась. Улыбка вышла маленькая, усталая, но настоящая, и Брэнок вдруг понял, что видит её впервые и что, видимо, придётся добавить в служебную картотеку новую графу: «Улыбки, которые стоят дороже процентов».

— Завтра таблица, — напомнил он, чтобы вернуть разговору деловой тон. — Вам нужно сесть и провести полный рабочий день за расчётами.

— Я знаю. — Ниам оттолкнулась от стены. — Вы пойдёте со мной? В пекарню?

— Я… — Брэнок открыл рот, закрыл. Он не мог сказать «да», потому что «да» означало бы, что он нарушает Правило Непредвзятости; не мог сказать «нет», потому что отказ тоже что-то значил. — Я буду присутствовать как инспектор. Не помогая.

— Конечно. — Её улыбка стала чуть шире. — Не помогая.

Он проводил её до лестницы и вернулся в Ведомство один. По дороге его остановил секретарь Казначея, существо ростом с наперсток, и вручил маленький конверт с серебряной печатью.

Брэнок вскрыл его в коридоре. Внутри лежала открытка с одной строкой, написанной ровным, красивым почерком Лорда-Казначея:

«Мальчик мой, твоё толкование безупречно. Только помни: чем больше ты помогаешь, тем больше должен. Т.М.-Э.»

Он прочитал дважды. Потом сложил открытку пополам, ещё раз пополам и положил в карман, туда, где лежала Книга Б.

Фэйри не лгут. Но они и не обязаны быть добрыми. Брэнок поправил жилет, выпрямил спину и пошёл по коридору, стараясь идти так, будто ничего не случилось. Только перед самой дверью кабинета заметил, что улыбается. Совсем чуть-чуть, одним уголком рта.

Он немедленно перестал.

Но рамка на стене, как он обнаружил, уже не висела криво. Она вообще не висела: она лежала на полу, лицом вниз, и из-под неё выглядывала бумажка с едва заметной надписью, которую он раньше никогда не видел.

«Смеяться вредно. Но не смеяться ещё вреднее».

Он не смог вспомнить, кто это написал. И почему рука, державшая перо, была так похожа на его собственную.