Проверка

В понедельник в половине восьмого утра я сидела в «Вафельной» на углу Мейпл-стрит и Мельничной и смотрела на дверь. Заведение открывалось в семь, и к этому часу в нём пахло кленовым сиропом и свежим кофе. Хозяйка, тётушка Глория, увидев меня, молча поставила на стол чашку.

Дана Уэлч вошла ровно в семь тридцать, как всегда: быстро, без суеты, держа руку возле кобуры, словно по привычке. Она была помощницей шерифа округа, женщиной лет сорока с коротко стриженными тёмными волосами и лицом, на котором эмоции появлялись, как правило, только по специальному распоряжению. Два года назад я полгода лечила её младшую сестру от панических атак. Дана тогда сказала мне единственную фразу, которую я запомнила: «Если когда-нибудь понадобится, звони». Я не позвонила бы, если бы могла иначе.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она и села напротив.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это констатация. — Дана заказала чёрный кофе без сахара. — Что случилось?

Я рассказывала минут десять. Не всё. Про детство, про Жёлтый дом, про пожар и про человека, который появился в кабинете, умолчала о многом. О колыбельной. О подкове. О том, что я два раза плакала. Не про пациента, а про «знакомого». Не про Хейла, а про «человека, который мог что-то знать». Дана слушала, не перебивая, постукивая ногтем по ободку чашки.

Когда я закончила, она помолчала.

— Ты просишь меня неофициально проверить три вещи.

— Да.

— Фонд «Тихая гавань». Пожар девяносто восьмого. И человека по имени Томас Рэнсом.

— Да.

— Неофициально значит без запросов, без печатей, без ордера и без отчёта шерифу.

— Если ты не можешь…

— Я не сказала, что не могу. — Дана допила кофе. — Я сказала «неофициально» чтобы убедиться, что ты понимаешь: если это выйдет боком, прикрыть тебя я не смогу.

— Понимаю.

— Дай мне три дня.

* * *

Эти три дня я прожила как человек, который идёт по замёрзшей реке и каждую секунду слушает, как хрустит лёд.

Я приняла всех своих пациентов. Улыбалась им, кивала, записывала. Томас не пришёл во вторник и не позвонил. Я не искала его. И искала. Каждый раз, когда на лестнице слышался скрип, я поднимала голову, и это был не он.

Хейл не звонил. Это было страшнее, чем если бы звонил. Пру Маккензи заходила в среду с булочками, смотрела на меня внимательно и сказала только:

— Ты выглядишь, как человек, который нашёл гроб на собственном чердаке.

— Это метафора?

— Я врач, а не поэт. — Она села на подлокотник дивана. — Нора. Если тебе надо с кем-то поговорить, я не буду делать выводы. Я вообще не люблю выводы. Они портят людей.

Я хотела всё рассказать. Хотела так сильно, что у меня задрожали губы. Но я вспомнила, как легко Хейл узнал про архив. Как мягко Грэм повторил его слова. И решила: пока не знаю, кто в этом городе слушает, лучше молчать.

— Просто устала, — сказала я.

Пру вздохнула, обняла меня за плечи и ничего не добавила. За это я была ей благодарна.

* * *

В четверг Дана позвонила в шесть утра и назначила встречу в машине, на парковке у реки.

Она сидела за рулём патрульного «Форда» с выключенными мигалками. Когда я села рядом, протянула мне картонный стакан и три сложенных листа.

— Пей. Читать будешь потом.

— Сначала скажи.

— Хорошо. — Она смотрела на воду сквозь лобовое стекло. — Первое. Пожар. Я нашла копию протокола в архиве штата. В нашем окружном отделении эта страница вырвана, а в штатской осталась. Девять детей находилось в доме. Девять, Нора. Не восемь, не десять. В акте эвакуации отмечено «девять живых, один погибший взрослый». Все девять устроены в течение месяца в разные семьи, штат Вермонт, Нью-Гэмпшир, Мэн. Девять детей. А в протоколе осмотра стоит число «десять» и зачёркнуто.

Меня пронзило.

— Десять.

— Кто-то писал «десять» и исправил на «девять». Рукой, не печатью. Подпись под исправлением: Л. Хейл.

Я молчала.

— Второе. Фонд. Зарегистрирован в восемьдесят девятом. Через него прошло тридцать семь удочерений и усыновлений до две тысячи четвёртого года. Потом лицензия «добровольно приостановлена». С тех пор Фонд занимается грантами и стипендиями. Деньги там серьёзные: на счету больше девятнадцати миллионов. Директор один: Лоуренс Хейл. Совет у него формальный. Заседаний не было девять лет.

— Девятнадцать миллионов, — повторила я. — Откуда?

— Пожертвования. Много очень небольших, от частных лиц. Не знаю, пока выясняю. — Дана повернулась ко мне. — И третье.

— Томас.

— Томас Рэнсом. — Она вынула из папки лист. — Родился в Огайо, это правда. Воспитывался в приёмных семьях, документы есть, настоящие, штат подтверждает. Фамилию «Рэнсом» дали в девяносто девятом, при переводе. До этого, по записям, он числился «Томми, фамилия неизвестна, из Вермонта».

Я почувствовала облегчение, острое, стыдное. Он не лгал. Он действительно рос в системе, в приёмных семьях. Всё, что он говорил, было правдой.

— Но, — сказала Дана.

Я замерла.

— Но. С две тысячи шестнадцатого года на счёт его приёмной матери, Рут Рэнсом, она сейчас в хосписе в Дейтоне, каждый месяц поступают переводы. Тысяча восемьсот долларов. Отправитель: Фонд «Тихая гавань». Назначение: «содержание бывшего опекуна воспитанника Фонда».

— Воспитанника Фонда, — повторила я.

— Да. Он числится воспитанником. Значит, Фонд знает его всю жизнь и приглядывает за ним. — Дана достала второй лист. — И это самое интересное. Четырнадцатого июня этого года на личный счёт Томаса Рэнсома поступили пятнадцать тысяч долларов. Отправитель не Фонд. Частный перевод. Лоуренс Хейл. Назначение: «консультационные услуги».

Салон патрульной машины стал очень тихим. Где-то далеко, на другом берегу, закричала цапля.

Четырнадцатого июня. Три с половиной месяца назад. За три месяца до того, как он вошёл в мой кабинет.

— Консультационные услуги, — сказала я.

— Нора. — Дана коснулась моей руки, осторожно, как касаются стекла. — Я не знаю, что у них. Но у меня две версии, и обе неприятные. Либо Рэнсом работает на твоего наставника. Либо твой наставник заплатил ему за что-то другое, и ты не хочешь знать за что.

Я смотрела на лист. На строчку, на цифры, на слово «Хейл», напечатанное чёрным по белому.

— Есть ещё одно. — Дана помедлила. — Двадцать восьмого октября, в среду, Рэнсом перевёл те же пятнадцать тысяч обратно. На тот же счёт. Не знаю, зачем. Может, совесть. Может, испугался.

— Он вернул деньги, — сказала я.

— Вернул. Но взял. Вот что важно.

Я кивнула. В горле стояло что-то твёрдое, как косточка.

— Спасибо, Дана.

— Не благодари. Я пока ничего не сделала. — Она завела мотор. — Нора, послушай. Если в этой истории есть что-то, чего ты не рассказала, самое время. Потому что дальше будет хуже.

— Пока нет.

Дана долго смотрела на меня.

— Тогда береги себя. И не оставайся одна с этим человеком. С обоими. Понимаешь?

Я понимала.

Я вышла из машины, постояла на парковке, глядя на утреннюю рябь Эллери. В сумке лежала кассета Агнес Уолш, а в руке дрожал лист с чёрной строчкой: «Лоуренс Хейл → Томас Рэнсом. 15 000. Консультационные услуги».

Ступени моего кабинета в этот день пели иначе. Или это я слушала иначе. Но когда пришёл мой первый пациент, я вдруг поймала себя на мысли, что не слышу ни слова из того, что он говорит. Я слышу только один звук: колокольчик, звякающий где-то в глубине головы, на красном шнурке, на детском запястье.