Признание почти-героя

Лифт в «Веллингтон-Корте» застревал и раньше — старое здание, старые механизмы, регулярные жалобы жильцов, которые Гримшоу, как теперь стало окончательно ясно, направлял на «плановый ремонт» вместо реального обслуживания, — но в тот конкретный вторник вечером застрял он с поистине драматическим чувством момента, ровно между вторым и третьим этажами, ровно в тот момент, когда в кабине находились я и Найджел, оба возвращавшиеся домой с покупками.

— Ну разумеется, — сказал я, нажимая кнопку тревоги, которая отозвалась глухим, не внушающим доверия звуком где-то в недрах шахты.

— Добро пожаловать в клуб жертв недобросовестного управления домом, — сказал Найджел с той иронией, которая, как я теперь понимал, была гораздо более осведомлённой, чем казалась стороннему наблюдателю.

Мы сообщили о поломке диспетчеру, который заверил нас, что техник приедет «в течение часа», и опустились на пол кабины — я на пакеты с продуктами, Найджел на собственный портфель, — готовясь к вынужденному ожиданию в тесном пространстве, освещённом одной тускловатой лампой аварийного питания.

Первые пять минут прошли в неловком молчании, которое обычно возникает между двумя людьми, каждый из которых знает о другом больше, чем готов признать вслух. Потом Найджел, разглядывая обёртку от шоколадного батончика в моём пакете, вдруг спросил:

— Как продвигается расследование, Дейв?

Я замер. Вопрос прозвучал настолько прямо, настолько лишённо привычной вежливой уклончивости, что на мгновение я всерьёз задумался, не ослышался ли.

— Какое расследование? — спросил я, хотя понимал, что этот манёвр уклонения уже безнадёжно устарел.

— То самое, — сказал Найджел с лёгкой улыбкой, — из-за которого ты фотографировал мой затылок в автобусе номер 38, задавал вопросы про книги, которые я не читаю, и, насколько я слышал от весьма встревоженной охраны паба «Весёлый Молочник», недавно искал кошку в компании коллеги в девять вечера за закрытым заведением с криминальной репутацией.

Кровь бросилась мне в лицо с той силой, которая, вероятно, была заметна даже в тусклом аварийном освещении застрявшего лифта.

— Ты знал, — сказал я, скорее констатируя, чем спрашивая.

— Я подозревал уже давно, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки — только усталая, почти тёплая ирония человека, слишком долго носившего секрет в одиночку, чтобы всерьёз обижаться на неуклюжие попытки его раскрыть. — А после случая с охраной паба — понял окончательно.

Я не знал, что сказать. Все заготовленные на этот случай — на случай, что он вообще когда-нибудь наступит, — фразы вылетели из головы разом, оставив после себя только пустоту и странное, почти облегчающее чувство того, что маска, которую я сам зачем-то носил последние недели, наконец может быть снята.

— Найджел, — сказал я наконец. — Я не знаю, что именно ты скрываешь. Но я знаю, что это как-то связано с Гримшоу, и я знаю, что Гримшоу — мошенник, который наживается на всём доме, и я боюсь, что ты во что-то ввязался, что тебе не по силам, и я…

— Дейв, — перебил он мягко, поднимая руку в примирительном жесте. — Притормози.

Я замолчал.

— Ты копаешь не в ту сторону, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова, будто балансируя на грани между тем, что можно сказать, и тем, что пока нельзя. — Но при этом ты, как ни странно, гораздо ближе к правде, чем тебе стоило бы быть, учитывая, что твоё единственное реальное детективное образование, насколько я могу судить, состоит из просмотра криминальных сериалов по вечерам.

— Значит, ты признаёшь, что что-то скрываешь.

— Я признаю, — сказал он с долгим вздохом, — что рад, что ты наконец спросил меня напрямую, вместо того чтобы продолжать выслеживать меня по всему Лондону с биноклем, который, к слову, был замечен охранником паба ещё до того, как вы спрятались за поддонами, и это, Дейв, довольно неутешительная новость для твоих будущих детективных амбиций.

Я невольно рассмеялся — тем нервным, освобождающим смехом, который случается, когда напряжение нескольких недель наконец находит выход, — и Найджел рассмеялся вместе со мной, и на мгновение застрявший лифт перестал быть тесной ловушкой, а превратился в нечто вроде исповедальни, где двум взрослым людям наконец позволено быть честными хотя бы отчасти.

— Я не могу рассказать тебе всё, — сказал Найджел, когда смех утих. — Пока не могу. Но я обещаю: то, чем я занимаюсь, направлено ровно против тех же людей, против которых, судя по всему, направлено и твоё расследование. Мы, возможно, на одной стороне, Дейв, просто идём к цели совершенно разными и, откровенно говоря, очень разными по степени легальности путями.

— Ты про Гримшоу.

Он ничего не ответил, но выражение его лица было достаточно красноречивым.

— И про „Нортгейт Холдингс”? — спросил я, разыгрывая, признаю, последнюю карту, которая у меня была, чтобы проверить, насколько глубоко простираются его знания.

На этот раз выражение его лица изменилось по-настоящему — не притворная невозмутимость, а искреннее, неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на тревогу.

— Откуда ты знаешь это название? — спросил он тихо.

— Из мусорного бака, — признался я. — Долгая история.

— Дейв, — сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало настоящее беспокойство, не наигранное, не смягчённое иронией, — если ты нашёл документы с этим названием, тебе нужно быть предельно, предельно осторожным. Это не просто мошенничество одного управляющего домом. Это гораздо, гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Именно в этот момент лифт со скрипом ожил, кабина дёрнулась и медленно поползла вверх, обрывая наш разговор на самой интересной точке — том специфическом моменте, который, как я теперь понимаю, преследовал нас обоих на протяжении всей этой истории: правда всегда оказывалась на расстоянии одной прерванной фразы.

Двери разъехались на моём этаже, и я, всё ещё оглушённый последними несколькими минутами, вышел из кабины, забыв половину пакетов на полу, которые Найджел молча протянул мне вслед с тем терпеливым выражением человека, привыкшего разгребать чужой беспорядок в буквальном и переносном смысле.

— Дейв, — сказал он, прежде чем двери начали закрываться. — То, что я сказал про осторожность — я говорил серьёзно. Обещай мне, что не полезешь глубже сам. Дай мне разобраться с этим правильно.

— А если я не хочу просто ждать в стороне? — спросил я, и вопрос удивил меня самого своей неожиданной прямотой.

Найджел посмотрел на меня долгим взглядом — взглядом человека, взвешивающего, сколько ещё правды можно доверить малознакомому, по сути, соседу за одну случайную поездку в застрявшем лифте, — и, судя по всему, не найдя однозначного ответа, просто сказал:

— Тогда хотя бы дай мне сначала поговорить с нужными людьми. Один день, Дейв. Дай мне один день.

Двери закрылись прежде, чем я успел ответить, и лифт унёс его вниз, оставив меня стоять на площадке с пакетами продуктов в руках и абсолютно новым, головокружительным ощущением того, что моя нелепая, начавшаяся с пробковой доски и рецептов охота на воображаемого супергероя только что превратилась в нечто пугающе, невозможно реальное.

Поднявшись домой, я застал сообщение от Поппи: «Ну как, признался, что он супергерой?» Я долго смотрел на экран, не зная, с чего начать объяснение того, что произошло в застрявшем лифте, и в итоге написал только: «Это сложнее, чем мы думали. Приходи завтра, расскажу всё».