Правила игры

— Правило первое, — сказал Лука и вывел на обороте пресс-листа корявую цифру «1». — Не оставаться одной. Если платье показало вам пустой номер, значит, номер должен быть как можно более населённым.

— Я не собираюсь жить в отеле вместе с дюжиной швей.

— Я говорю о принципе. Вы согласны?

— Согласна.

Они сидели на краю подиума, свесив ноги в зал, как два школьника на крыше. Часы на стене Большого зала показывали без пяти одиннадцать. Платье в чехле висело на манекене, и время от времени Джулия бросала на него настороженные взгляды, как на спящего большого пса, который, возможно, только притворяется спящим.

— Правило второе. — Лука нахмурился, подбирая слова. — Не соглашаться на предложения, которые выглядят слишком хорошими.

— Это не правило, это философия.

— Это опыт. Я полгода снимал свадьбы. Если кто-то говорит «давайте сделаем вам скидку просто так», значит, он что-то продаёт.

— А если я откажусь от всего хорошего, что останется?

— Плохое, но честное. Тоже неплохо. — Он вывел «2». — Правило третье: проверить, откуда у платья такая репутация. Узнать, что с ним случилось раньше. Кто его надевал. Кто видел то же, что вы.

— Берта явно знает.

— Значит, с утра спросим Берту. Если она к тому времени не превратится в статую вместе с котом.

— Правило четвёртое, — сказала Джулия, забирая у него ручку. — Записывать всё. Каждое видение, каждую мелочь. Я работаю с деталями, детали выдают подделки.

— Вы подозреваете подделку?

— Я подозреваю, что мне показали слишком красивый вечер. Слишком гладкий. В жизни такого не бывает. — Она вывела «4» и подчеркнула. — А ещё правило нулевое: платье я больше не надеваю.

— Оно очень хотело, чтобы вы надели.

— Поэтому нулевое.

Лука посмотрел на неё внимательно, чуть склонив голову набок, как делал, прикидывая композицию кадра.

— Знаете, что странно? Вы три часа назад таскали чужие чемоданы и боялись шагнуть мимо ковра. А сейчас сидите и сочиняете правила войны с шёлковым платьем.

— Я всегда так. — Джулия невольно улыбнулась. — Меня долго нужно довести, а потом уже не остановить. Сесиль говорит, это упрямство. Мама говорит, это характер. А я думаю, это просто последняя стадия усталости.

— Тогда вам повезло, что я не сплю по ночам.

Дверь в зал распахнулась так резко, что оба подскочили. На пороге стояла Сесиль. Булавок во рту на этот раз не было, и от этого лицо её казалось ещё строже. В руках она держала связку ключей, а за ней топтался Тео, на всякий случай прячась за её плечом.

— Ферран, — произнесла Сесиль ровным голосом, которым отдают приказы на кораблях. — Что вы делаете в Большом зале в одиннадцать вечера?

— Ждала вас, мадам Сесиль.

— Не лгите. Вы никогда никого не ждёте, вы всегда торопитесь. — Она перевела взгляд на чехол, и в её лице что-то дрогнуло. — Кто сказал вам нести его сюда?

— Бреваль. Он…

— Я знаю, что он. Я видела его в коридоре, он улыбался. А он улыбается только тогда, когда сделал что-то, чего другие не должны были заметить. — Сесиль быстрым шагом пересекла зал и поднялась на подиум. — Расстёгивайте.

— Мадам…

— Молнию, Ферран. Или я сама.

Джулия расстегнула. Платье поплыло из чехла, и Сесиль замерла.

Ткань снова была тёмно-синей, но по краю подола, по самой нижней оборке, держалась тонкая золотая линия, как след от закатного солнца на воде. Сесиль не прикоснулась к ней. Только долго смотрела, а потом очень тихо спросила:

— Вы его надевали.

Можно было соврать. Лука незаметно качнул головой, мол, не стоит. Тео за спиной Сесиль беззвучно шевелил губами, изображая «не говори». Но Джулия вдруг поняла, что устала врать людям, которые смотрят на неё так, как смотрит Сесиль: не с гневом, а с тревогой.

— Надевала. Одну минуту. Простите.

— Вы видели что-нибудь?

— Да.

Сесиль медленно опустила связку ключей на подиум. Раздался тихий звон, как будто упала маленькая монета.

— Тео, — сказала она, не оборачиваясь. — Принеси из студии мою корзинку с нитками. Синюю, не красную. И закрой дверь на ключ с той стороны. Если кто-нибудь спросит, меня нет.

— А если спросит Бреваль?

— Особенно если спросит Бреваль.

Тео испарился. Сесиль села прямо на подиум, по-портновски скрестив ноги, и жестом пригласила Джулию и Луку присоединиться. Они сели.

— Двенадцать лет назад, — начала она, не глядя ни на кого, — я пришивала к этому платью последние пуговицы. Мадлен Валькур была моей хозяйкой тридцать лет. Она шила его по ночам, одна, никому не давала и не объясняла, зачем. А потом сказала мне: «Сесиль, когда оно кому-нибудь покажет вечер, держи язык за зубами. И иголку наготове». Я думала, это шутка старой женщины. Она умерла через месяц. А платье с тех пор лежит в подвале.

— Оно показывало кому-нибудь ещё? — спросил Лука.

— Не знаю. Мадлен не говорила. — Сесиль подняла глаза. — Но Бреваль выбрал именно сегодня, именно эту девочку и именно такой час, когда меня нет. Я в совпадения не верю. Я верю в нитки.

Тео вернулся с корзинкой, и Сесиль достала из неё маленькие ножницы с позолоченными ручками, острые, как мысль. Платье она положила себе на колени, и пальцы её двигались с бережной точностью хирурга.

— Что вы делаете? — спросила Джулия.

— Шью вам запасной выход. — Сесиль повернула платье подкладкой наружу. — Если оно снова захочет показать вам вечер, а вы его снова наденете, вы должны уметь вылезти из него за три секунды. Я сделаю потайной шов на боку: потянете за ленту, и оно слетит само. Мадлен сказала бы, что это неуважение к вещи. Мне всё равно. Девочку я в нём не оставлю.

Лука придвинулся ближе:

— Можно я сниму?

— Руки, а не лицо. — Сесиль даже не посмотрела на него. — Лицо уже выдаст Тео.

— Эй! — возмутился Тео, но руки на камеры не поднял.

Они сидели и молча смотрели, как игла проходит по шву. Часы в зале пробили полночь. Где-то далеко, на улице, проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по стеклам, как по поверхности воды.

— Странно, — вдруг пробормотала Сесиль. — Подкладка здесь не родная. Шов другой. Мадлен всегда шила потайным, а тут…

Она поддела ножницами нитку, потянула и замолчала.

Из-под отпоротого края подкладки выпал маленький свёрток, сложенный в четыре раза, жёлтый, ломкий, с краями, обтрёпанными, как у письма, которое слишком часто перечитывали. Он упал на подол и замер, а потом чуть-чуть сдвинулся, словно его позвал сквозняк.

Сесиль не подняла его. Не подняла и Джулия. Первым протянул руку Лука, но тут же отдёрнул, как от горячего.

— Это вам, — тихо сказала Сесиль, глядя на Джулию. — Читайте.

Джулия развернула листок. Почерк был узкий, летящий, с острыми хвостиками на буквах. Она прочитала про себя, потом вслух, потому что слова не помещались в одной голове:

«Тому, кто наденет меня до показа. Если ты читаешь это, значит, оно показало тебе вечер. Не верь ни одному вечеру, который ты не выбрала сама. Правда лежит там, где я шила ночами: улица Шелковиц, четырнадцать, мастерская «Лаванда и Нить». Иди до рассвета. После рассвета двери закроются. М. В.».

В зале стало очень тихо.

— Улица Шелковиц, — повторил Тео. — Это в старом квартале. Там давно никто не живёт.

— Кто-то живёт, — сказал Лука, и Джулия вдруг заметила, что он уже держит ключи от мопеда.

— До рассвета остаётся шесть часов, — сказала Сесиль, откладывая иголку. — Ферран. Что вы выбираете?

Джулия посмотрела на платье. На подоле, поверх тёмно-синего, ещё теплилась тонкая золотая нить. Потом перевела взгляд на Луку, на Тео, на Сесиль, на их лица, непохожие и очень живые, и поняла, что впервые за этот вечер она не одна.

— Я выбираю поехать, — сказала она.