Пошив по ночам

Мопед Луки назывался Пастис. Это Джулия узнала на третьей минуте поездки, когда он, перекрикивая мотор, объяснил, что имя дано в честь единственного напитка, который Пастис, по его мнению, напоминает: такой же жёлтый, шумный и неизменно вызывающий вопросы у тех, кто видит его впервые.

— Держитесь крепче! — крикнул Лука.

— За что?!

— За меня!

Джулия обхватила его за пояс, насколько позволяла вежливость. За спиной у неё, привязанный ремнями Сесиль к её плечам, как маленький тёмный парус, раздувался чехол с платьем. Сесиль не позволила оставить «Вечер номер девять» в зале: «Если Бреваль захочет, чтобы платье исчезло, оно исчезнет, а если оно с вами, вы хотя бы будете знать, где оно исчезает». Тео остался в доме, чтобы изображать, что все заняты делом, а на самом деле каждый из них просто ушёл на «срочный ночной вызов».

Сен-Орельен в час ночи был городом полутонов. Фонари стояли редко, как заблудившиеся светлячки. На площади у фонтана спала стая голубей, а в окнах булочной на углу горел тёплый свет: пекарь уже месил тесто на утро. Мопед громко пролетел по мосту через ручей, мимо закрытых магазинов, мимо афиши завтрашнего показа с надписью «Осенний вечер Валькур: новая коллекция Огюстена Бреваля», и Джулия невольно отвела глаза.

Старый квартал начинался внезапно: булыжники под колёсами, узкие улочки, дома, прижатые друг к другу, как старые друзья на скамейке. Здесь пахло сырым камнем, лавандой и чем-то давно забытым, вроде пыли на чердаке.

— Это здесь, — сказал Лука и заглушил мотор. В наступившей тишине стало слышно, как капает вода из водосточной трубы. — Улица Шелковиц.

Улица оказалась короче, чем ожидала Джулия, всего десяток домов, и все с закрытыми ставнями. Дом номер четырнадцать стоял в самом конце, зажатый между кондитерской с погасшей витриной и домом с облупившейся голубой дверью. Над его окном висела выцветшая деревянная вывеска. На ней, под слоем пыли и времени, едва читалась надпись: «Лаванда и Нить».

— Закрыто, — констатировал Лука, подёргав ручку. — Давно. Лет двенадцать, судя по паутине.

— У нас есть ключ.

— Какой ключ?

Джулия достала из кармана тот самый латунный ключик на ленточке. Она вытащила его на свет фонаря и вдруг заметила, чего не замечала раньше: на выцветшей ленте, почти стёртые, были вышиты крошечные нитяные буквы. «Ш. 14».

— Он был у меня с самого начала, — прошептала она. — Бреваль отдал его мне, как будто не знал, что он значит. Или знал.

— А если не знал? — Лука наклонился ближе. — Тогда он просто взял из связки Мадлен первый попавшийся ключ, думая, что это от архива.

— А это не от архива.

— Это от места, куда нам нужно.

Замок поддался не сразу. Ключ повернулся с тихим скрипом, и дверь, будто только того и ждала, отворилась внутрь.

Запах обрушился первым: лаванда, густая, почти сладкая, смешанная с ароматом старого льна, свечного воска и шёлка. Лука щёлкнул фонариком на телефоне. Луч скользнул по комнате: длинный рабочий стол, на нём катушки, лекала, ножницы в кожаном чехле, ряды манекенов под простынями, похожие на призраков, собравшихся на тихое собрание. С потолка свисали пучки засохшей лаванды. На стенах висели пожелтевшие листы с набросками.

— Ничего себе, — выдохнул Лука. — Она работала здесь по ночам.

— Это не мастерская. Это убежище.

Джулия повесила чехол на гвоздь, торчащий из стены, как будто он был вбит для этого, и медленно пошла вдоль стола. Всё в комнате говорило: здесь жили. Чашка с засохшим чаем на подоконнике. Очки, оставленные на раскрытой книге. Тёплая шаль на спинке стула, на которой ещё угадывался чей-то силуэт.

Она увидела папку на дальнем конце стола. Кожаная, с тесёмками, на обложке выведено: «Осень. Не для показа».

— Не для показа, — повторил Лука, подходя ближе. — Значит, для чего?

Джулия развязала тесёмки. Внутри лежали рисунки. Десятки, может быть, сорок или пятьдесят. Тушь, акварель, карандаш. Платья, жакеты, плащи, шали. Она взяла первый лист и застыла.

Лёгкое пальто с асимметричным воротником, который переходил в шарф. Ниже, на втором листе, платье-рубашка на косой застёжке, с рукавами «фонариком» на локтях. На третьем жакет из двух разных тканей, сшитых встык, так что швы становились главным украшением.

Она знала эти вещи. Не просто видела. Она утром, днём и всю последнюю неделю подгоняла их по фигуре, пришивала пуговицы, держала булавки у манекенов. Это были модели завтрашнего показа.

— Лука, — сказала она тихо. — Тут весь «Осенний вечер».

— Что?

— Вся коллекция. Каждая вещь. Вот пальто, оно открывает показ. Вот рубашка, вот жакет, вот платье с рукавом на двенадцатом выходе…

Она перевернула листок. На нём действительно была модель номер двенадцать, и рукав, тот самый злополучный рукав, который Сесиль велела ей исправить до утра, на рисунке лежал именно так: чуть криво, чуть не по канону, нарочито небрежно. Не ошибка швеи. Замысел.

— Это не дефект, — выговорила Джулия, и голос у неё сел. — Рукав кривой не потому, что я плохо сшила. Он так задуман. Я весь вечер хотела исправить то, что нельзя исправлять.

— Потому что автор хотел, чтобы он лежал криво?

— Потому что автором была Мадлен Валькур.

Лука молчал. Он держал в руках другой лист, и по лицу его Джулия видела, что он считает, прикидывает даты, смотрит на цифры.

— Тут стоит число, в углу, — сказал он наконец. — Тринадцать лет назад. Вот этот набросок, по которому сделано то серое пальто. И этот. И этот. Сентябрь, октябрь, ноябрь… Все старше, чем двенадцать.

— То есть всё это Мадлен нарисовала ещё до…

— До того, как Бреваль стал креативным директором. Да.

— Но он говорит, что коллекция его.

— Он говорит многое. У него улыбка для этого.

Джулия сидела на краю стола, и ей казалось, что комната слегка покачивается. Двенадцать лет. Двенадцать лет Бреваль показывал миру коллекции, а миру нравились. Критики писали про «зрелость почерка». Блогеры признавались в любви к его «женственным силуэтам». Она сама с четырнадцати лет вырезала его интервью из журналов и подчёркивала фразы, которые хотела запомнить.

Где-то в глубине сознания шевельнулась ужасно простая мысль: а что, если и эти фразы были чужими?

— Подождите, — сказала она и перебрала папку. — Здесь есть подписи?

Они перебрали все листы по одному. На каждом, в правом нижнем углу, где обычно ставят подпись, бумага была аккуратно срезана. Тонкой, чистой линией, острыми ножницами. Угол за углом. Лист за листом.

— Кто-то вырезал её имя, — сказал Лука.

— Кто-то очень старательный.

— Или кто-то, кто боялся, что имя найдут.

Джулия подняла голову. За окном по улице проехала машина, фары на миг осветили комнату, ряды простыней, висящие пучки лаванды. Луч скользнул по чехлу на гвозде, и ей показалось, что ткань внутри чуть шевельнулась, как будто платье тоже слушало.

— Пока ничего не доказано, — проговорила она вслух, больше для себя. — Это могут быть просто старые эскизы. Её собственные, ранние. Он мог развить их, адаптировать…

— Вы сами в это верите? — мягко спросил Лука.

Джулия посмотрела на кривой рукав на двенадцатом листе. Вспомнила, как Сесиль сказала утром: «Исправь, или я исправлю тебя». Вспомнила, как Бреваль улыбался.

— Нет, — призналась она. — Но мне хочется, чтобы это было так.

Лука подошёл и сел рядом. Не слишком близко, ровно настолько, чтобы она чувствовала его плечо рядом и при этом не чувствовала себя обязанной что-то делать.

— Знаете, о чём я думаю? — сказал он. — Что платье отправило нас сюда не за ответом. А за вопросом.

— За каким?

— Что вы будете делать, когда узнаете точно.

Она хотела ответить, но в этот момент на улице раздались шаги. Неторопливые, тяжёлые, мужские. Они остановились у самого окна.

Лука погасил фонарик.

В темноте, пропитанной лавандой, Джулия слышала только стук собственного сердца и тихое, ровное дыхание кого-то по ту сторону стекла.