Правда без прикрас

Вода всегда находит выход. Это Тим запомнил от Виктора лучше всего остального — лучше заячьих следов и изломов ивы. «Смотри, куда течёт вода, — говорил старик, — и ты поймёшь, как устроена земля. Вода не упрямится. Она не спорит с камнем. Она просто ищет, где ниже, и всегда находит». Тим тогда кивал и не понимал, зачем ему это. Теперь, стоя на краю оврага в густеющей темноте, он понял.

Кесса спустилась первой. Она обвязала шнур вокруг корявой лиственницы на кромке, намотала конец на руку и полезла вниз по ледяной стене, упираясь ногами в выступы. Тим держал шнур у дерева и чувствовал через него каждое её движение — каждый рывок, каждое скольжение, каждую остановку. Два раза шнур дёргался так, что у него обжигало ладони. Но Кесса не сорвалась. Через несколько минут снизу донеслось:

— Я внизу! Держи, не отпускай!

Тим держал. Он лёг на край оврага животом и посветил вниз фонариком. Луч был слабым, батарейка садилась, но он увидел: камни, снег, Кессу на коленях — и рядом с ней, на спине, большое тёмное пятно, которое было Дуэйном.

Дуэйн что-то говорил. Тим не мог разобрать слов — только голос, хриплый и прерывистый. Потом Кесса сказала что-то резкое, и Дуэйн замолчал. Потом он закричал — коротко, страшно, — и Тим понял, что Кесса трогает его ногу.

— Перелом, — сказала Кесса, подняв голову. — Голень. Закрытый. Тим, мне нужны две прямые палки. Длинные. И что-нибудь, чем привязать.

Тим нашёл палки — две сухие жерди из лиственничного сухостоя на кромке — и спустил их на шнуре. Потом свою толстовку, разорванную на полосы. Кесса накладывала шину долго. Дуэйн кричал ещё два раза, потом замолчал совсем, и Тим испугался, что он умер, пока не услышал, как он ругается — тихо, сквозь зубы, длинно и изобретательно. Тим никогда в жизни не был так рад чьей-то ругани.

— Всё, — сказала наконец Кесса. — Теперь его надо поднять.

Тим посветил на стену. Отвесная, скальная, покрытая льдом. Кесса спустилась по ней на шнуре — но Кесса могла держаться сама. Дуэйн не мог. А тянуть его вверх вдвоём — двести фунтов, с больной ногой, по льду — Тим понимал, что это невозможно, даже если бы у Кессы не было треснувшего ребра.

— Не получится, — сказал он.

— Надо, — сказала Кесса.

Тим молчал. Смотрел вниз, на дно оврага. На снег, на камни, на тонкую ледяную дорожку посредине — замёрзший ручей, который тёк здесь летом. Ручей тёк вниз по оврагу. Туда, в темноту.

Вода всегда находит выход.

— Подожди, — сказал он. — Кесса, подожди. Не тяни.

Он оставил шнур привязанным к дереву и пошёл вдоль кромки оврага. Вниз. Туда, куда тёк ручей. Фонарик мигал, почти гас, и Тим выключил его, чтобы сберечь, и шёл по кромке в темноте, по снегу, который слабо светился сам по себе. Сто шагов. Двести. Стена оврага становилась ниже. Три человеческих роста, два, один. Потом овраг расширился, стены разошлись, и ручей вышел на пологий склон, заросший ольхой. А за ольхой, в тридцати шагах, светлела полоса молодой поросли — просека. Та самая петля, которую бульдозер прорубил в обход выступа.

Тим постоял, переводя дыхание. Потом бегом вернулся к дереву.

— Кесса! Овраг выходит на линию! Там, внизу! Триста шагов по дну — и там ровно! Не надо поднимать — надо тащить вниз!

Молчание. Потом снизу донёсся звук, который Тим сначала не узнал. Кесса смеялась. Тихо, хрипло, коротко.

— Ты слышал, Кэссиди? — сказала она. — Пацан нашёл тебе дорогу.

Волокушу сделали из двух жердей и одеяла из фольги, перетянутого шнуром. Дуэйна уложили на неё, привязали. Кесса тащила спереди, впрягшись в шнур, как в лямку. Тим шёл сзади и приподнимал волокушу на камнях. Триста шагов по дну оврага заняли почти час. Дуэйн больше не кричал. Он лежал, закрыв глаза, и только иногда стонал, когда волокуша подпрыгивала.

А когда они вышли из оврага на просеку, впереди, над ольхой, Тим увидел огонь. Большой, яркий, живой. Марго развела его так, как велела Кесса — чтобы было видно. И у огня, в оранжевом свете, стояла она сама, прижимая к груди руку в шине, и смотрела в их сторону. А рядом с ней, сидя на камне, — Виктор. Живой.

Тим не помнил, как они дошли последние сто шагов.

Потом была ночь у огня. Долгая, тёплая — насколько вообще может быть тёплой ночь в октябре на склоне горы. Дуэйна уложили ближе всех к огню. Марго дала ему последнюю таблетку обезболивающего из своего запаса, не спрашивая Кессу. Кесса промолчала. Виктор отдал ему свою шерстяную шапку. Тим сварил в котелке уху из двух последних хариусов — сам, как учил Виктор, — и первую кружку отдал Дуэйну. Дуэйн взял её обеими руками, долго держал, не отпивая. Смотрел в неё.

— Я должен вам сказать, — сказал он наконец.

Все замолчали.

И он рассказал. Всё. Про отца, Фрэнка Кэссиди, настоящего проводника, который тридцать лет водил людей по Бруксу. Про бары в Фэрбенксе, где маленький Дуэйн сидел в углу и слушал. Про мать, которая увезла его в Калифорнию. Про Фресно, подержанные грузовики, прогоревшую стоянку, развод. Про то, как отцовские истории становились его собственными — сначала «мой отец однажды», потом просто «однажды». Про похороны прошлой весной. Про работу завхозом на Четырнадцатой — считать консервы и дизель. Про камуфляжную куртку и нож, купленные в Кобальт-Крике за день до вылета.

— Красная скала, — сказал он. — Хижина Пайка. Это всё отцовское. Он рассказывал. Может, это и правда есть — где-то. На настоящей Фокс-Ривер. Я там никогда не был. Я в Бруксе был один раз, двадцать лет назад, неделю, с отцом. Мне было девятнадцать. Я натёр ноги на второй день и ныл до конца. Он больше меня никогда не брал. — Дуэйн поднял глаза. — Я вас повёл по чужим историям. Я вас чуть не утопил. Я сожрал ваши три дня. Вот. Это всё.

Он замолчал. Кружка в его руках дрожала.

Тим смотрел на остальных. На Кессу, которая сидела неподвижно и смотрела в огонь. На Марго, у которой в руке была папка, и Тим видел, как её пальцы сжимают кожаный переплёт. На Виктора.

Первым заговорил старик.

— Твой отец хорошо рассказывал, — сказал он тихо. — Я, кажется, даже встречал его однажды. В восемьдесят шестом, в Беттлсе. Большой, громкий, с медвежьим когтем на шнурке. Он рассказывал в баре про сорок миль со шкурой. — Виктор помолчал. — Никто не знал, правда ли это. Но все слушали. Люди всегда слушают тех, кто говорит «я знаю». Даже когда не надо бы.

Дуэйн смотрел на него, не мигая.

— Ты повёл нас не туда, — продолжил Виктор. — Это правда. А я знал, что не туда, и молчал три дня. Это тоже правда. Моё молчание стоило не меньше, чем твои истории. — Он кашлянул, приложил руку к груди. — Так что мы квиты. Но с одним условием.

— Каким?

— Отныне рассказывай свои истории. Не отцовские. Свои. — Виктор улыбнулся в бороду. — Вот сегодняшнюю, например. Про овраг. Она будет получше, чем про медвежью шкуру.

Кто-то фыркнул. Тим не сразу понял, что это Марго. Она открыла папку, нашла страницу и что-то написала — Тим видел, как двигается карандаш.

— Я возвращаю вам вашу долю, мистер Кэссиди, — сказала она, не поднимая глаз. — Ту, что вы оставили. Со сломанной ногой вам нужно больше, чем нам. — Она закрыла папку. — Это не жалость. Это учёт.

Дуэйн открыл рот — и закрыл. Потом отвернулся к темноте. Плечи его затряслись. Никто ничего не сказал. Все делали вид, что не видят.

Тим посмотрел на Кессу. Она всё это время молчала. Теперь она подняла голову.

— Ты нёс сорок фунтов с первого дня, — сказала она. — Больше всех. Ни разу не пожаловался. Отдал мальчишке полсухаря, когда сам был голодный. Ночью таскал дрова в бурю, пока Тим отогревался. А сегодня ночью ушёл за помощью для Виктора, зная, что не знаешь дороги. — Она помолчала. — Проводник — это не тот, кто знает дорогу, Кэссиди. Это тот, кто идёт первым, когда страшно. Это у тебя есть. Остальному можно научиться.

Дуэйн не обернулся. Но Тим видел, как он кивнул. Один раз. В темноту.

Потом все легли. Тим долго не мог уснуть. Он лежал и думал о том, что все они — пятеро людей у огня на склоне горы — неделю назад были совсем другими. Кесса, которая считала одна. Виктор, который молчал. Марго, которая никому не верила. Дуэйн, который рассказывал чужие истории. И он сам — мальчишка, который разбил машину отчима и не знал, будет ли его кто-нибудь искать.

Теперь никто из них никому не врал. Это было странное чувство. Как будто сбросил с плеч рюкзак, который нёс так долго, что забыл про него.

Уже засыпая, он услышал, как Виктор тихо сказал Кессе:

— Завтра будет погода. Чувствуешь? Ветер меняется.

— Чувствую, — ответила Кесса.

— Надо перейти до неё.

— Перейдём.

Тим уснул. Он не знал, что это была последняя спокойная ночь. И что утром Виктор не сможет встать.