Выбор Кессы

У каждого, кто ведёт людей по Северу, рано или поздно наступает утро, когда арифметика перестаёт быть арифметикой. Когда в столбике вместо чисел оказываются имена. Кесса Мёрфи знала, что это утро придёт. Она не знала только, что оно будет таким ясным.

Её разбудила Марго.

Не голосом — тишиной. Кесса открыла глаза и увидела, что Марго сидит у погасшего костра неподвижно, держа в здоровой руке листок, и смотрит на него так, как когда-то в первую ночь сама Кесса смотрела на свои столбики. На кожаной папке перед ней лежали полоска вяленой рыбы и сухарь.

Кесса поднялась и взяла листок. Прочитала. Потом прочитала ещё раз — потому что с первого раза слова не сложились в смысл.

«Моя доля — пацану. Я знаю, что не знаю дорогу. Но ходить я умею. Приведу помощь. Д. К.»

— Когда? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Марго. — Когда я проснулась, его место было холодным. Часа три, может быть, четыре.

Кесса посмотрела на перевал. Он стоял над ними, белый, чистый, в розовом утреннем свете, и был так близко, что казалось — можно дотянуться. Пять миль. Для здорового человека — полдня. Для Дуэйна Кэссиди, который ходил по кочкам, как по тротуару, — неизвестно сколько.

Она разбудила остальных.

Тим прочитал записку и долго молчал. Потом взял с папки сухарь, повертел в руках и положил обратно.

— Я не буду это есть, — сказал он.

Виктор прочитал её лёжа — он не мог ещё подняться. Прочитал, закрыл глаза и ничего не сказал. Но Кесса видела, как дёрнулся у него угол рта.

Они сидели вчетвером у холодного костра, и никто не говорил. Потом Марго, как всегда, начала первой.

— Давайте считать, — сказала она. Голос был ровным, но Кесса заметила, что пальцы, держащие карандаш, дрожат. — Еды — на полтора дня. Плюс три рыбы. Плюс его доля. Виктор не может идти быстро. Если вообще может. До перевала пять миль, после перевала — ещё десять до той площадки. Это два дня. Для нас — три, если всё будет хорошо.

— К чему вы ведёте? — спросила Кесса, хотя знала.

— Я веду к тому, что он сам ушёл. — Марго подняла на неё глаза. — Он взрослый человек. Он принял решение. Он оставил записку. Если мы пойдём его искать — в сторону, по оврагам, неизвестно куда, — мы потеряем день. Может быть, два. И тогда, может быть, не дойдёт никто. Ни он, ни мы. — Она помолчала. — Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это арифметика.

— Он пошёл ради Виктора, — тихо сказал Тим.

— Я знаю, — сказала Марго. И отвернулась.

Кесса смотрела на неё и понимала, что Марго права. Абсолютно права. Каждая цифра в её словах была верной. Кесса сама бы сказала то же самое — неделю назад, в кабине «Старой Мэй», над своим листком. Пожертвовать одним, чтобы довести четверых. Так считают пилоты. Так считают спасатели. Так считает Север.

А потом она вспомнила, что сама сказала им три дня назад, в яме под корнями: «Все вместе».

— Виктор, — сказала она. — Вы можете идти?

Старик открыл глаза.

— Медленно. — Голос у него был слабым, но твёрдым. — Если кто-нибудь будет рядом.

— Мисс Дэлримпл, — сказала Кесса. — Ваша арифметика верна. Я не спорю. Но в ней есть ошибка.

Марго подняла бровь.

— Вы считаете, что искать Кэссиди — значит свернуть с пути. — Кесса взяла записку и положила на камень. — Он пошёл к перевалу. По линии. Другой дороги он не знает — он сам это написал. Значит, его след — это наш путь. Мы не сворачиваем. Мы идём туда, куда шли, — только смотрим внимательнее. — Она посмотрела на Тима. — Тим впереди. В пределах видимости. Он читает след. Я и вы ведём Виктора. Если след уйдёт с линии — решаем там. Не здесь.

Марго смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула.

— Это не арифметика, — сказала она.

— Нет, — согласилась Кесса. — Это навигация.

Они вышли через полчаса.

Виктор шёл между Кессой и Марго, опираясь на их плечи — на здоровое плечо Марго и на плечо Кессы, под которым хрустело ребро. Шли медленно, останавливаясь каждые сто шагов. Виктор дышал тяжело, со свистом, и иногда останавливался сам, закрывал глаза и стоял так, пока не отпустит. Кесса не торопила его. Она смотрела вперёд, на Тима.

Мальчишка шёл в сорока шагах впереди, низко наклонившись, почти касаясь снега лицом. Время от времени он останавливался, присаживался на корточки, что-то рассматривал — и шёл дальше. Кесса видела, как он держит в руке латунную лупу Виктора, и вспомнила, как неделю назад он шёл за ней по кочкарнику и падал через каждые пять шагов.

— Здесь! — крикнул Тим у пикета сто пятьдесят шесть. — Следы! Большие, с рифлёной подошвой! Он здесь шёл!

Кесса почувствовала, как отпустило в груди.

— Свежие?

— Снег по краям осыпался. Смёрзся. — Тим поднял голову. — Часов семь-восемь. Ночью.

Они шли дальше. Следы Дуэйна вели их прямо, ровно, как по линейке — человек шёл по просеке быстро, не петляя, широким шагом. Тим читал его вслух: вот здесь он остановился — постоял, переминаясь, — наверное, отдыхал; вот здесь поскользнулся и схватился за ветку, — ветка сломана, излом свежий; вот здесь шёл медленнее, — шаг стал короче, значит, устал.

К полудню, у пикета сто пятьдесят, Тим вдруг остановился и замер. Кесса увидела, как он медленно опустился на колени.

— Что там?

Мальчишка не ответил. Он поднял руку и указал на снег.

Кесса оставила Виктора с Марго и подошла.

Рядом с большими рифлёными отпечатками ботинок Дуэйна, поверх них, шла другая цепочка. Четырёхпалые следы, крупные, с отпечатками когтей. Они шли не рядом — они шли по следу. Точно по нему, ставя лапы в отпечатки ботинок, как лиса ставит заднюю лапу в отпечаток передней.

— Волк, — сказал Тим. Голос у него был тихим и совсем взрослым. — Тот самый. Он идёт за ним. Не за нами. За ним.

— Когда?

Тим приложил лупу к отпечатку лапы. Долго смотрел.

— После него. Часа на два позже. Может, на три. — Он поднял голову. — Виктор говорил: волк идёт за тем, кто отстал. За тем, кто один.

Кесса выпрямилась. Посмотрела вперёд, туда, где просека поднималась к перевалу.

— Быстрее, — сказала она. — Все. Быстрее, насколько можем.

Они пошли быстрее. Виктор не жаловался. Он шёл, стиснув зубы, серый, с капельками пота на лбу, несмотря на мороз, — и Кесса чувствовала через плечо, как его трясёт. На каждом привале он клал под язык таблетку. Она видела, но не говорила ничего. Выбора не было ни у кого из них.

К пикету сто сорок восемь они вышли, когда солнце уже клонилось к западному склону. Здесь линия уходила в сторону, в длинную петлю, обходя скальный выступ.

Тим остановился.

— Он ушёл с линии, — сказал он. — Вот здесь. Смотрите. Следы идут прямо. На осыпь. — Он показал вверх, на каменный склон над выступом, где снег лежал неровно, пятнами. — Он пошёл напрямик.

— И волк?

Тим прошёл несколько шагов вдоль подножия осыпи, наклонившись.

— Волк — нет. Волк пошёл по краю. Вон туда. — Он показал вправо, туда, где склон обрывался в тёмную расщелину. — По кромке. Как будто… как будто знает, куда тот упадёт.

Кесса смотрела на осыпь. На лёд, блестевший между камнями в косом вечернем свете. На полосу сорванного снега, уходившую вниз, к расщелине, — длинную, неровную, как след от катившегося тела. Она поняла всё раньше, чем Тим договорил.

Она обернулась к остальным. Виктор сидел на камне, привалившись к Марго, и глаза у него были закрыты. Марго держала его здоровой рукой и смотрела на Кессу поверх его головы. Она тоже поняла.

— Идите, — сказала Марго. — Мы здесь. Никуда не денемся.

— Разведите огонь, — сказала Кесса. — Большой. Чтобы было видно.

Она размотала шнур. Тим уже стоял рядом, с лупой в одной руке и котелком в другой — пустым, помятым, закопчённым котелком Виктора. Кесса не стала спрашивать зачем.

Они обошли осыпь по краю, там, где прошёл волк, — по его следам, потому что волк знал, где твёрдо. Солнце село. Сумерки поднимались со дна долины, серые, густые. Мороз крепчал с каждой минутой.

У самого края расщелины Тим остановился и схватил Кессу за рукав.

На кромке, в десяти ярдах от них, лежал волк.

Он лежал, положив голову на лапы, и смотрел вниз, в овраг. Большой, серый, с тёмной полосой по хребту. Тот самый. Когда они подошли, он поднял голову и посмотрел на них — спокойно, внимательно, без страха. Потом медленно встал.

Кесса не двинулась. Она знала: если побежать — он погонится. Если стоять — может быть, нет.

Тим поднял котелок и ударил по нему ножом. Звон — резкий, металлический, чужой, человеческий — раскатился по склону, отразился от скал, вернулся эхом. Тим ударил ещё раз. И ещё. И закричал — не словами, а просто закричал, во всё горло, так, как, наверное, никогда в жизни не кричал.

Волк постоял. Посмотрел на мальчишку. Потом — в последний раз — вниз, в расщелину. И повернулся и ушёл вдоль кромки, неторопливо, не оглядываясь, опустив хвост. Серая тень скользнула между камнями и растворилась в сумерках, как растворяется в воде капля краски.

Больше они его никогда не видели.

Кесса подошла к краю и посмотрела вниз. Там, на дне, в полутьме, среди камней и снега, что-то шевельнулось. Потом снизу, глухо, слабо, донёсся голос. Хриплый, сорванный, почти неузнаваемый.

— Я здесь. Я… здесь.

И следом, тише, так, что Кесса едва расслышала:

— Вы пришли.