Почему он молчал

— Руайри, — сказала я в трубку. — Нас слушают.

— Знаю. — Голос стал сухим, деловым. — Я чувствую по линии. Но мы успеем минуты три. Он не сразу найдёт, откуда. Калум там?

Я посмотрела на Калума. Он стоял у стены и не отводил взгляд от планшета. На экране ползла строка: чей-то чужой адрес, цифры, ещё цифры.

— Здесь, — сказала я.

— Скажи ему, что я его знаю. Томас Росс был моим другом. Он позвонил мне за день до обрушения, и я ничего не смог сделать. Я виноват и перед ним.

Я передала. Калум присел на корточки, провёл ладонью по лицу и ничего не сказал. Я видела, как у него дрожит челюсть.

— Теперь о главном, — сказал Руайри. — Говори по существу. Что тебе нужно знать, чтобы жить дальше?

— Где ты был шесть лет?

— На острове, в заливе. Там есть домик смотрителя маяка. Старик Эндрю даёт мне кров за то, что я чиню ему дизель. Туман, горн, чайки. Из города меня не видно, и город не видит. Я писал оттуда письма и жёг их. Три раза садился на паром, чтобы приехать к тебе. Три раза поворачивал.

— Почему? — спросила я. Не так, как хотела. Слишком тихо.

— Потому что на второй год Ангус привёз мне газету. Там была фотография Прайда у твоей палаты. Подпись: «Благодетель семьи Маклеод». И дата. Выходила она через неделю после моих «похорон».

— Ну и что?

— Выдра, он оплатил тебе лечение, потому что ты была единственным человеком, которому я мог доверять и который мог что-то знать. Он держал тебя рядом, как держат тех, кого боятся потерять из виду. Я решил, что если приеду, он тебя убьёт. Или заставит выбрать между ним и мной. А ты была в больнице, ты была слабая, ты была…

— Я была одна.

— Да.

— Шесть лет, Руайри. — Голос сорвался на крик, и я зажала рот. Калум дёрнулся в мою сторону, я махнула рукой: не нужно. — Шесть лет я стояла на твоей могиле с круассанами. Я говорила с гранитной плитой. Я разговаривала с тобой по ночам в ванной, чтобы соседи не слышали. Я пила таблетки. Я просыпалась в ноябре и не могла встать с кровати. Ты сидел на острове с горном и слушал моё радио!

— Да.

— Не говори «да»!

— Что мне сказать? — Он замолчал. — Что я трус? Да. Что мне казалось, что молчание сохранит тебе жизнь? Тоже да. Но это не оправдание. Ты права. Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Но, Выдра, послушай. Не сейчас. Я не прошу простить. Я прошу дослушать.

Он говорил, и я слышала, как ему трудно. Слова выходили по одному, будто он вынимал их из горла, как занозы.

— Тот, кто лежит в моей могиле, — сказал он, — не я. Я не знаю его имени. Я потратил три года, чтобы выяснить. Это был бездомный, умерший в больнице святого Иоанна за два дня до аварии. Без документов, без родных. Рост, возраст, телосложение подходили. Лицо исчезло уже после, в воде. Ангус сказал, что тело вынесли ночью на лодке и бросили у Гранитона. Прайд приехал на опознание, как положено. Лоу провёл «расследование». Кто-то выписал справку о смерти.

— Зачем так сложно?

— Затем, что если я исчезну, меня будут искать. А если я мёртв, то искать нечего. И все бумаги, которые я успел сделать, объявят бредом сумасшедшего. — Он выдохнул. — Он очень умный человек, Выдра. Он ни разу не испачкал рук сам.

— А вернулся ты почему?

— Потому что склад номер семь на Ферт-стрит продаётся. «Прайд Эстейтс» закрывает сделку на этой неделе. В понедельник придут бульдозеры. Там подвал, а в подвале — оригиналы. Всё, что я успел вынести, это копии. Они лежат у меня. Но суд принимает только подлинники. Если здание снесут, не будет ничего. Ни Лейт-Уок, ни Росса, ни Финдли, ни меня.

Я смотрела в темноту коммутаторной, где на стене висел календарь девяносто восьмого года. Мартовский лист был открыт. На нём чьей-то рукой были обведены даты. Мне показалось, что это тоже был знак, хотя я знала, что нет.

— Почему радио? — спросила я. — Почему не прийти ко мне?

— Потому что телефон, письмо, почта — всё это Лоу читает. Потому что к тебе приставлены люди, я видел машину у твоего подъезда. — Он осёкся. — Это единственный канал, который они не догадались прослушивать, потому что он древний, как их мозги. Пара медных проводов и твой голос. Знаешь, что я делал все эти годы? Я записывал твои эфиры. Не для архива. Просто чтобы слышать, как ты смеёшься.

Я закрыла глаза. Что-то горячее текло у меня по щекам, и я не вытирала.

— Мне ещё кое-что нужно, — сказал он. — Нотариус Р. Рэмсей. Он держал у себя ключ от склада и расписку. В сентябре он умер. Сердечный приступ в собственной конторе. Ключ от склада пропал. И это ещё полбеды: сами акты лежат в запертом ящике, а ключ от ящика я оставил там, куда мне уже не подойти.

— То есть…

То есть у меня нет ключа, нет нотариуса, нет ничего, кроме тебя и этого провода. И у меня осталось пять дней.

В наушниках послышался щелчок. Горн замолк на полусекунде. Потом Руайри заговорил быстро:

— Он нашёл. Скоро оборвётся. Слушай, Выдра. Не доверяй Мойре, пока не убедишься. Не говори с Лоу. Береги Калума. Береги Мэри. Я позвоню в пятницу. Я…

Линия умерла. Не щёлкнула, а сразу, как задутая свеча. Остался только гул пустого провода.

Калум сел рядом на пол, прислонился плечом к шкафу и протянул мне платок. Я взяла. Он был чистый, выглаженный, пах мылом.

— Он назвал меня по имени, — глухо сказал Калум. — Росса. Он знал отца.

— Он жив, — сказала я. — Калум, он жив.

— Да.

Я засмеялась. Сквозь слёзы, коротко, некрасиво. Потом ещё. Мы сидели на полу у железного шкафа в коммутаторной с календарём девяносто восьмого года, и я не могла остановиться. Калум не пытался меня успокоить. Он просто держал мою руку, и от этого было хорошо и страшно одновременно.

Тут на планшете мигнуло второе окно. Калум взглянул и замер. На экране проступили слова, которые не должны были там быть. Кто-то сумел войти в панель управления шлюзом и оставил короткое сообщение, набранное в системном журнале.

«Спасибо за звонок, мисс Маклеод. Мы услышим вас в пятницу».