Показания

Дана Уэлч нашла нас в охотничьем домике на рассвете.

Я услышала машину раньше, чем Томас: старый «Форд» с хриплым мотором, медленно ползущий по грунтовке. Мы схватились за единственное оружие, которое было в доме, каминную кочергу, и затаились по обе стороны от двери.

Раздался стук. Три коротких, пауза, два.

— Нора, это я. Открой.

Я выдохнула и впустила её. Дана ввалилась в комнату, закрыв за собой дверь плечом, с лицом человека, который не спал двое суток. Форма была грязная, на рукаве шла рваная полоса.

— Ты жива, — сказала она. — Это главное.

— Откуда ты знала, где мы?

— Нашла пикап. Лежит в канаве, окно выбито, на стекле следы от краски с серого седана. Потом пошла по лесу. — Она села, не спросив разрешения. — Ты потеряла телефон, но не потеряла голову. Хэнк Бакстер мой двоюродный дядя. Я знаю, где он прячет ключ.

Мы рассказали ей всё. Это заняло больше часа. Про кассету. Про письмо Эдит. Про банковскую выписку. Про коробку под камнем. Про записку, написанную ребёнком, и колокольчик. Про керосин на ступеньках. Про то, что Лили не упала.

Дана слушала, склонив голову, как делают те, кто привык фиксировать факты. Когда мы закончили, она долго молчала, потирая переносицу.

— Хорошо. Давай по пунктам.

Она достала блокнот.

— Что у нас есть. Первое: запись шёпотом, голос Агнес Уолш, умершей. Возможно, подлинная, возможно, нет. Любой адвокат скажет, что нужна экспертиза и что она недопустима как показание. Второе: запись, на которой голос Хейла уговаривает детей «забыть». Опять голос, опять запись, опять экспертиза. Третье: письмо Эдит Кэрью, покойной. Свидетельство из вторых рук. Четвёртое: банковская выписка о пожертвовании в Фонд. Это уже что-то, но не доказательство продажи ребёнка: законно жертвовать в благотворительные фонды. Пятое: записка. Детский почерк, подпись «Кэрью». Эксперты скажут, что это писала восьмилетняя девочка.

— Это и была восьмилетняя девочка, — сказала я.

— Знаю. И знаю, что скажет защита: «Показания ребёнка, пережившего пожар». Шестое: твои воспоминания. Нора, я тебе верю. Я лично тебе верю. Но суд скажет: «Вытесненные воспоминания, восстановленные при помощи терапии, ненадёжны».

— Я сама терапевт, — тихо сказала я. — Я знаю.

— Седьмое. — Дана подняла палец. — Исправление на протоколе пожарной инспекции. «Десять» на «девять», подпись Хейла. Это сильнее. Но тоже косвенно.

Она закрыла блокнот.

— Всё это вместе даёт мне основание для запроса. Но прокурор округа не даст ордер на обыск у Лоуренса Хейла, он член попечительского совета больницы и сидит с ним на каждом празднике. Нужен документ. Что-то в его руках. То, что он сам не сможет объяснить.

— Журналы Фонда, — сказал Томас. — Те, что Агнес пыталась спасти. Он сжёг дом, но бумаги ему всё равно были нужны. Он ведь вёл учёт.

— У человека, который продаёт детей, всегда есть учёт. — Дана кивнула. — Деньги, имена, семьи. Но где?

— Дома, — сказала я.

Они оба повернулись ко мне.

— У него в кабинете. На холме. — Я вспомнила картонную папку, оставленную на моём столике, ласковое «оставляю тебе». — Он берёт всё важное с собой. Даже когда ходит в гости, держит в портфеле. Он не доверяет сейфам. Он доверяет собственным рукам.

— Хорошо. — Дана подалась вперёд. — Но как мы заставим его показать?

И тогда в голове у меня вызрел план. Не один из тех, что придумывают за столом. Один из тех, что возникают сами, потому что другого выхода нет.

— Я попрошу у него сеанс, — сказала я.

— Какой сеанс?

— Гипноз. Он применял его ко мне в детстве. Я помню тембр. Помню счёт. Он считает вслух, и на счёте семь люди отпускают сознание. — Я сглотнула. — Я скажу ему, что мне невыносимо вспоминать. Что я хочу забыть. Что прошу его, как отца, вернуть мне покой. Он согласится. Он не сможет отказаться: это возможность закрыть всё окончательно.

— А ты не поддашься?

— Не знаю. — Я сказала правду. — Двадцать восемь лет назад поддалась.

— Ты умнее, чем была тогда, — сказал Томас.

— И буду не одна, — добавила я. — На мне будет микрофон.

Дана смотрела на меня, не мигая.

— В Вермонте достаточно согласия одной стороны для записи, — сказала она наконец. — Если ты участник разговора, запись законна. Я не смогу войти без ордера. Но буду в машине у ворот, и слушать всё в реальном времени. Если что-то пойдёт не так, ты скажешь кодовое слово.

— Какое?

— Выбери сама.

Я подумала. Потом тронула колокольчик у себя на запястье, куда прицепила его вместо браслета.

— «Сом».

— Хорошо. — Дана достала из сумки маленькую чёрную коробочку, размером с зажигалку. — Передатчик. Спрячем в брошку. У меня в отделе их полдюжины, для работы с информаторами.

— А Томас?

— Томас останется со мной. — Она посмотрела на него. — Ты в этом деле свидетель, не участник. Понял?

— Понял. — Он усмехнулся. — Но если его люди, которые стреляли, где-то рядом…

— Рядом, значит, я с пистолетом. — Дана встала. — Хватит. Приведите себя в порядок, мне нужна ты в четыре часа в машине, свежая и спокойная.

Она вышла. Мы остались вдвоём, и повисла неловкость, как бывает после ночи, которая уже случилась, а утро ещё нет.

— Нора.

— Да?

— Если что-то…

— Не говори.

— Тогда я скажу другое. — Он взял меня за руку. — Что бы ни случилось, я тебя дождусь. На этом крыльце, у реки, где угодно.

Я сжала его пальцы. Мне хотелось сказать: я тоже. Вместо этого сказала:

— Принеси кофе.

Он засмеялся. Смех был хриплый, неожиданный, живой, и я подумала, что именно за него готова идти на любой гипноз.

Остаток утра мы потратили на то, чему меня никто никогда не учил. Томас нашёл в чулане обрезок толстой верёвки и показал, как вязать булинь.

— Петля, которая не затягивается, — объяснял он. — Что бы ни тянуло, не сдвинется. Моряки говорят: заяц выходит из норы, обегает дерево и возвращается обратно.

Я повторяла за ним, и у меня не получалось. Верёвка путалась, заяц терялся. Томас терпеливо брал мои пальцы в свои и показывал заново. На шестой раз узел встал на место и держал.

— Если вдруг станет страшно, — сказал он, — вспоминай руки. Не голову. Руки не умеют забывать.

Я вязала булинь ещё час, пока пальцы не запомнили движение сами. Потом он завязал лёгкий незатянутый узел на моём запястье, рядом с колокольчиком, просто чтобы был.

* * *

В три часа дня я позвонила Хейлу с телефона Даны.

Он ответил на втором гудке, будто сидел и ждал.

— Нора. Дорогая. Я искал тебя два дня. Грэм сказал, что ты пропала. Я места себе не нахожу.

— Я была… нехорошо. — Я нарочно заговорила глухо, слабо, на грани слёз. — Лоуренс, я не могу. Больше не могу. Всё вернулось, и я больше не выдерживаю. Мне нужно, чтобы ты это забрал. Как тогда.

Пауза была короткой, но я успела услышать, как он выдохнул.

— Милая. Приезжай. Сегодня. Всё будет хорошо.

— Сегодня в шесть?

— Да. Сегодня в шесть. Я тебя жду.

Я положила трубку. Рука дрожала так, что Дана осторожно забрала у меня телефон.

— Ты сыграла лучше, чем я ожидала.

— Я не играла.

— Знаю. Поэтому и убедительно.

Мы ехали молча, и в свете заходящего солнца река казалась огненной лентой. Я смотрела в окно и думала только об одном: что я иду к человеку, которого называла отцом, чтобы поймать его на лжи. И что самое страшное не то, что он может мне не поддаться, а то, что он может поддаться слишком легко.