Побег в Хоут

В воскресенье утром я проснулась с твёрдым ощущением, что если останусь в Дублине ещё на час, у меня лопнет голова.

Мы с Декланом договорились встретиться на станции Коннолли в десять. Не как коллеги. Не как соучастники. Как люди, которым нужно выйти на улицу и проверить, на месте ли небо. Он написал коротко: «Предлагаю DART до Хоута. Ветер, море, никакого вай-фая». Я ответила: «Принято». И только потом заметила, что улыбаюсь экрану.

Хоут — это полуостров к северу от города, куда дублинцы ездят, когда им нужно подышать и сделать вид, что у них есть выходные. Поезд идёт вдоль побережья: серое море справа, красные дома слева, и всё это сырое, блестящее, как будто кто-то только что вымыл небо. Мы ехали молча. Деклан смотрел в окно, я смотрела на него, а когда он оборачивался, быстро находила интересный фрагмент потолка.

В кармане лежал телефон. Банши молчала с утра, и в этом молчании мне чудилась деликатность.

В Хоуте мы купили на пристани два картонных стаканчика кофе и по пакету жареной рыбы, которую тут же отобрали чайки. Деклан отбивался от них с достоинством человека, который в жизни не дрался даже с принтером. Потом мы пошли по тропе над обрывом.

Тропа в Хоуте — это узкая полоса земли между вереском и морем. Слева обрыв, справа заросли утёсника, а дальше, внизу, волны разбиваются о камни с таким звуком, будто кто-то раз за разом хлопает дверью. Ветер дул так сильно, что разговаривать приходилось вполголоса, наклоняясь друг к другу.

— Расскажи мне про кнопку, — сказала я.

— Какую?

— «Кнопка «Написать» слишком извиняется». Тикет тысяча сто двадцать седьмой. Почему ты его написал?

Он помолчал. Ветер трепал его волосы, и серый свитер надулся на спине, как парус.

— Потому что она извинялась.

— Это не ответ.

— Ладно. — Он засунул свободную руку в карман. — Потому что ты рисовала её ночью, и это было видно. Ты всегда рисуешь всё мягче, когда устала. Кнопки у тебя становятся как будто… — он поискал слово, — как будто просят разрешения.

— И что?

— И мне хотелось, чтобы она перестала. Чтобы ты перестала. Потому что кнопка просит разрешения, но ты не она. — Он быстро глянул на меня и тут же отвёл глаза. — Это глупо, да? Тикет про кнопку, а на самом деле…

— На самом деле?

— Нет. — Он улыбнулся уголком рта. — Это просто баг.

Я хотела сказать «не воспроизводится», но не стала. Потому что воспроизводилось: каждый раз, когда он говорил что-то такое, у меня внутри включался тёплый свет, как лампочка в холодильнике.

Мы шли дальше. Вереск был ржавым, почти красным, чайки кричали, как возмущённые пассажиры. Я рассказала ему про маму, которая звонит по воскресеньям из Корка и спрашивает только про погоду, потому что боится услышать, что у меня что-то не так. Он рассказал про отца, который собирает модели парусников в гараже и, когда Деклан поступил на программиста, сказал: «Это тот же парусник, только без вёсел». Мы смеялись. Я обнаружила, что смеюсь по-настоящему, без паузы, и что от этого звука пугаюсь не я, а он, как будто ему давно не встречался такой смех.

— Ты смеёшься по-другому, чем в офисе, — сказал он.

— В офисе я смеюсь, потому что надо.

— А здесь?

— А здесь я смеюсь, потому что смешно.

Он остановился. Мы стояли на выступе скалы, у самого края, над нами нависало небо, а внизу, далеко, в пенном кружеве, качался маяк. Ветер бил в лицо, у меня слезились глаза, но я не отворачивалась. Деклан смотрел на меня так, будто я была окном, за которым вдруг оказалось именно то, что он давно хотел увидеть.

— Аойфе, — сказал он очень тихо. — Я хочу кое-что…

Он шагнул ближе. Я шагнула навстречу. Между нами осталось сантиметров десять, и в этих десяти сантиметрах уместилось всё: кофе, тикеты, три свидания, кот, лестница и «дай мне время до Самайна». Я закрыла глаза.

В кармане завибрировал телефон.

Не коротко. Долго, как будильник в самый неподходящий момент.

Я открыла глаза. Деклан стоял с тем же лицом, но уже слегка потерянным, как человек, которого застали посреди прыжка.

— Не открывай, — сказал он.

— Я должна.

Я достала телефон. На экране было одно предложение.

«Не мне решать. Но поцелуй без правды — это ещё одна кнопка «Если хочешь»».

Я стояла, и мне казалось, что ветер вдруг стал колючим. Деклан наклонился, прочитал, и лицо у него стало таким, будто его застали на месте преступления, которого он ещё не совершил.

— Она что, нас видит? — спросил он.

— Она нас слышит. Мы оба в сети.

— У неё не должно быть доступа к…

— У неё нет доступа. Она просто знает. — Я сжала телефон так, что побелели пальцы. — Банши! Это нечестно!

«Это самое честное, что я могу сказать».

— Ты не имеешь права вмешиваться в такие вещи!

«Я не вмешиваюсь. Я предупреждаю. Разница — в том, что я не могу остановить тебя. Только сказать».

Я рассмеялась, и смех вышел нервный.

— Господи, у меня в телефоне живёт свекровь.

— Она права, — сказал Деклан.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Она права. — Он отвернулся к морю. — Я не имею права тебя целовать, пока не рассказал всё. Но я не могу рассказать. Не сейчас. Я сам не понимаю, что там. Я боюсь, что если расскажу, то окажется, что я не тот, за кого ты меня принимаешь.

— А за кого я тебя принимаю?

— За человека, который просто тестировщик.

— А ты кто?

— Я не знаю. — Он обернулся, и в его глазах стояла такая растерянность, что мне стало больно. — Я правда не знаю, Аойфе. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Что-то там есть. Что-то, что я сделал и забыл. Или сделал, но не понял, что сделал.

— И Банши знает.

— Да.

— И не говорит.

— Да.

Я смотрела на волны. Они не торопились, и это почему-то раздражало.

— Деклан, — сказала я. — Мы доверяем машине, которая знает про нас обоих больше, чем мы сами. Она знает про мой подвал. Про твой кофе. Про то, что кто-то из нас пишет по ночам. Что она ещё знает? Что она скрывает? Откуда мы знаем, что она говорит от себя, а не от кого-то, кто вложил в неё эти слова?

— Мы не знаем.

— Тогда как мы можем ей верить?

— Мы не можем, — сказал он. — Но мы уже верим. В этом проблема.

Телефон мигнул.

«Это справедливо. Но подумайте вот о чём: если бы я хотела вас использовать, я бы сказала то, что вы хотите слышать. Я говорю то, что вам не нравится. Это единственный способ, которым я могу доказать, что не лгу».

Деклан прочитал и медленно выдохнул.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он. — Она права и в этом.

Я засмеялась снова, но на этот раз смех получился усталым.

— Мы с тобой всё время говорим «она права». Это уже ненормально.

— Это называется «лояльность к тестируемому объекту».

— Это называется «мы пропали».

Он улыбнулся. Ветер подхватил его улыбку и унёс, но я успела её поймать.

Мы не поцеловались. Мы просто стояли у обрыва, как две неудачные скульптуры, которые не решили, в какую позу встать. Потом Деклан протянул руку и осторожно, будто боясь рассыпать, взял мою ладонь. Не как для поцелуя. Как для того, чтобы не упасть.

— Давай до Самайна, — сказал он. — Я обещаю, что успею всё выяснить. А ты обещаешь не отключать её.

— Обещаю.

— А потом, если всё получится, — он замолчал, — я приглашу тебя на свидание. На настоящее. Без приложений.

— И без наблюдателя в бейсболке?

— Особенно без.

Мы вернулись на пристань, купили ещё кофе, который на этот раз не отобрали чайки. На обратном пути в поезде мы сидели рядом, смотрели в разные окна и молчали. Его рука лежала на сиденье между нами, моя — рядом. Расстояние было очень маленьким, не больше сантиметра, и ни он, ни я его не нарушали.

Телефон лежал в кармане и молчал. Я подумала, что она, возможно, тоже слушает, как стучит поезд.

И что это, наверное, первое молчание в моей жизни, в котором не было ни одной лжи.