Письма из Файфа

Неотправленное письмо А. Кинлоха к сестре, октябрь 1893 года. «Дорогая Эффи, не пугай маму: я ем горячее, и даже чаще, чем нужно, потому что миссис Каллен считает меня недокормленным. С октября я подрабатываю писцом при стипендиальной конторе фонда: переписываю счета и ведомости, двенадцать шиллингов в неделю. Работа скучная, зато чистая. Только имена в книгах странные: я знаю в лицо одиннадцать стипендиатов, а в ведомостях их числится сорок один».

В субботу утром Мойра поднялась ко мне на чердак, чего не делала ни разу за всё время, что я здесь жила. Постояла на пороге, оглядела комнату поверх очков, задержала взгляд на подоконнике, где, как мне показалось, на секунду вспыхнул иней, и поставила на пол деревянный ящик, перевязанный бечёвкой.

— Это осталось от прежних жильцов, — сказала она. — Отец купил имущество дома с торгов, когда умерла последняя квартирантка, ещё в шестьдесят восьмом. Ящик простоял в кладовке пятьдесят лет, и я каждый год обещаю себе его разобрать. Но, видите ли, Фиона, у меня нет вашего вкуса к чужим бумагам.

Она ушла так быстро, что я не успела поблагодарить. Аласдэр, который стоял у окна и безуспешно делал вид, что его интересует только вид на крыши, подошёл ближе, когда я развязала бечёвку. Внутри лежали пожелтевшие конверты, сложенные листки, пара школьных тетрадей и завёрнутая в бумагу засушенная веточка вереска. Я достала верхнее письмо и увидела почерк, который знала лучше собственного: ровный, строгий, с длинными хвостами у «р» и «у».

— Это мои черновики, — сказал Аласдэр глухо. — Миссис Каллен… она, должно быть, собрала всё, что я не отправил, и спрятала. Она была женщина, которая ничего не выбрасывала. Как вы.

Мы читали их весь день. Письма были короткие, бытовые, смешные и очень тёплые. Он писал сестре про то, как профессор римского права разбил очки об кафедру, как в трактире на Каугейте спорили о сроках исковой давности, как однажды он целую ночь переписывал ведомости при свече, потому что экономил масло для лампы. Он подписывался: «Твой брат, который пока ещё не стал адвокатом, но обязательно будет». Про Лайонела Эшвуда писал, что тот «блестящий и добрый человек, правда, слишком привык, что мир подстраивается под его настроение».

— Он был хорошим другом, — тихо сказал Аласдэр. — По крайней мере, мне так казалось. Не знаю, что я теперь должен об этом думать.

— Ты должен думать, что тебе было двадцать один, — сказала я. — Люди в двадцать один не видят подвоха. Они видят людей, которые смеются над их шутками.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но промолчал. К полудню он разговорился. Рассказал, как отец, пастор маленькой церкви в Анструтере, отвёз его в Эдинбург на повозке почтальона и всю дорогу молчал, а на прощание сунул ему в карман завёрнутый в платок пирог и тихо сказал: «Не позорь». Рассказал, как впервые вошёл в университетский двор, огромный, шумный, пахнущий мокрым камнем, и три часа стоял, не решаясь переступить порог аудитории.

— Меня заметил человек в зелёном жилете, — вспоминал он. — Спросил, не потерялся ли я. Я сказал, что нет, что просто изучаю фасад. Он засмеялся так заразительно, что я сам засмеялся, хотя ничего смешного не было. Это был Лайонел. В тот же день он затащил меня в трактир и объяснил, что в университете главное — вовремя найти того, кто лучше тебя разбирается в жизни. — Аласдэр помолчал. — Я искал такого человека всю жизнь. Не знаю теперь, нашёл ли.

Тогда я вытащила из ящика второе письмо, датированное октябрём, и прочитала то место, где он писал про сорок одного стипендиата, из которых он знал только одиннадцать.

— Погоди, — сказала я. — Сорок один? Я как раз сверяла годовой отчёт фонда за девяносто третий. Там тоже сорок один. И всех учат на деньги Эшвуда. Но ты говоришь, что в лицо знаешь одиннадцать.

— Мы учились небольшими группами, — медленно произнёс Аласдэр. — Я знал всех юристов и половину богословов, а ещё медиков, с которыми жил в одном квартале. Там не набралось бы и пятнадцати. Я тогда решил, что остальные — студенты из других колледжей, о которых просто никогда не слышал. — Он нахмурился. — А если нет? Что, если они… Фиона, это же глупость. Ведомости были обычные. Я всё переписывал сам.

— Вот именно, — сказала я. — Ты сам переписывал.

Он замолчал и отвернулся к окну. Я не стала продолжать. Мне пришло в голову, что у человека, у которого украли смерть, нельзя отбирать сразу ещё и прошлое.

Но молчать долго было не в наших правилах. Через минуту я достала из стопки чистые карточки, прикрепила к стене над столом большой лист ватмана и начертила на нём три колонки: «Известно», «Предположительно», «Не помню». Аласдэр наблюдал за мной со скептическим интересом, а потом сказал, что в суде для этого есть специальные слова: обвинение, защита и вещественные доказательства. Мы переименовали колонки. Под «вещественными доказательствами» оказалось две записи: «Часы, остановившиеся в 23:40» и «Сорок один стипендиат, из которых одиннадцать — живые люди». Под «обвинением» осталось пусто. Это пугало больше, чем любые вопросы.

К вечеру, когда в комнате стемнело и на крыши Грассмаркета опустился мелкий дождь, мы вернулись к эссе. Аласдэр принялся читать мои абзацы вслух, всё больше хмурясь, и дошёл до фразы, которую я выстрадала два дня назад: «Щедрость основателей стала фундаментом, на котором выросла образовательная культура города».

— Это неправда, — сказал он.

— Это формулировка, — возразила я. — Профессор сам велел писать без излишнего скепсиса.

— Формулировка — это когда не знаешь. А когда знаешь, но пишешь так — это уже совсем другое слово.

— Ты и тысячу восемьсот девяносто третьего не знаешь!

— Зато знаю, как пахнет чернильница, из которой пишут про щедрость. — Он усмехнулся. — Сухая она и пахнет железом.

Мы пересмеивались и спорили до полуночи, и я ловила себя на том, что давно не получала такого удовольствия от разговора. Мне понравилось, как он морщит нос, когда читает неудачную фразу, как поправляет воротник, хотя воротнику это безразлично, как вежливо уступает мне место у стола, хотя его невозможно толкнуть и не за что подвинуть. Мне понравилось, что я стала покупать молоко и оставлять стакан на подоконнике, хотя он не может пить, и что он на третий вечер заметил стакан и сказал: «Миссис Каллен тоже оставляла». И замолчал надолго, и я почувствовала, что снова стало холодно, но на этот раз холод был не страшным.

Когда он ушёл «побыть стеной», я задержала в руках веточку вереска, которую достала из ящика, и подумала, что должна признаться себе кое в чём. Я ждала вечеров. Я ждала их весь день на работе, пока расставляла книги, перебирала открытки и отвечала туристам, что «Вест-Боу» по-шотландски значит просто «западный изгиб». Я поймала себя на том, что в кармане у меня всё время лежат старые часы, и пальцы сами находят их, когда я думаю о нём. Я сказала себе, что это просто исследовательский интерес. Но это была плохая сноска, и даже я сама ей не поверила.