Отцепленный вагон

Лукаш Фара никогда не думал, что будет умирать на склоне, в вагоне, набитом чужими словами. Но в эту ночь он уже многое успел не думать.

— Держитесь! — крикнула Дана.

Почтовый вагон качало, как лодку. Мешки падали, клетки с голубями скользили по полу, ящики съехали со стеллажа и грохнулись на доски, расколовшись. Из них посыпалась солома, и золотисто-серые слитки покатились по полу, звеня друг о друга. Девять голосов вскрикнули разом, тонко, как стая перепуганных птиц.

Шторх стоял в дверях, держась за поручень. Лицо у него было спокойным.

— Я предупреждал, — сказал он. — Без тормозов и рельсы не удержат. Эта ветка ведёт к старому пирсу. Через минуту мы будем там, а дальше вода.

— Вы тоже в этом вагоне, — сказал Лукаш.

— Я успею выпрыгнуть, — ответил Шторх. — Вы — нет.

Он шагнул на ступеньку. Лукаш бросился на него, но вагон дёрнуло на стрелке, и Лукаш упал на колени. Шторх оттолкнул его ногой и спрыгнул в темноту. Через секунду его шаги затихли.

— Он ушёл! — выдохнул Лукаш.

— Неважно, — сказала Дана. — Тормоза. Лукаш, вот сюда. Есть ручной тормоз у каждой оси, под днищем. Нужно спуститься и закрутить.

— На ходу?

— Другого выхода нет.

Он посмотрел вниз, на мелькающие шпалы. Они двигались со скоростью, от которой сводило живот. Сорок километров в час? Пятьдесят? А склон делал её всё быстрее.

— Хорошо, — сказал Лукаш и полез в люк.

Это было хуже, чем крыша. На крыше было небо. Под вагоном были только лязг, грохот и чёрные колёса, вертящиеся рядом с лицом. Он повис на раме, нащупал первый тормозной рычаг, дёрнул. Рычаг был спилен у основания. Второй тоже. Шторх подготовился.

— Нет тормозов! — крикнул он снизу.

— Тогда вылезайте!

Он выбрался в вагон, и в тот же миг в тамбур по крыше спрыгнул кто-то ещё. Лукаш обернулся, готовый к бою, и увидел Элиаса. Бледного, растрёпанного, с настоящим свёртком под мышкой.

— Вы с ума сошли! — выкрикнул Лукаш.

— Это мягко сказано, — ответил Элиас. — Я бежал по крыше. Состав остановился у перрона, Тибор бросился в погоню, а я увидел, что вагон уходит, и решил: не могу оставаться.

— А свёрток?

— Он со мной. Я не оставил бы его.

Вагон дрожал. По стёклам шли белые полосы света от встречных фонарей. Лукаш понимал: у них оставалась минута, может, меньше. Впереди склон кончался пирсом, и за пирсом была Дунайская вода.

— Элиас, — сказала Дана быстро. — Вы говорили, что слитки отзываются на голос. Что вы можете плавить слово. Вы можете остановить вагон?

Элиас замер.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не умею. Восемь лет я пытаюсь и не могу.

— Тогда попробуйте ещё раз.

— Дана, я…

— У вас нет другого выхода, — сказала она. — У всех нас.

Он посмотрел на неё, на Лукаша, на девять слитков, раскатившихся по полу, и вдруг сел на корточки, положил свёрток на пол и обхватил его ладонями. Лукаш видел, как дрожат его руки. Видел бледное лицо, закрытые глаза, губы, сжатые в тонкую линию.

— Какое слово? — спросил Лукаш. — Что вы будете говорить?

— Не знаю. — Элиас открыл глаза. — Мастер Ярослав говорил: слово, которое нельзя сказать, плавится само. Оно не терпит приказа. Оно приходит, когда тебе нечего терять.

— Тогда скажите что-нибудь важное.

Элиас помолчал. И вдруг, очень тихо, не громче дыхания, сказал:

— Я боялся.

Больше ничего. Только это. Гул в свёртке дрогнул. Что-то прошло по вагону, как волна по натянутой струне, и деревянные ящики вокруг них загудели хором. Но вагон продолжал катиться.

— Нет, — сказал Элиас. — Не то.

— Попробуйте ещё.

Он закрыл глаза.

— Я боялся, что не гожусь, — произнёс он. — Восемь лет назад я ушёл не потому, что не получалось. Я ушёл, потому что мастер Ярослав сказал мне правду, а я не хотел её слышать. Он сказал: «Ты не плавишь, потому что ты никого не прощаешь. Ни себя, ни отца, ни меня. Слово, не сказанное вслух, не плавится в тебе, потому что оно не твоё. Оно у тебя в горле, как камень». И я ушёл. Я не поблагодарил его. Я не попросил прощения.

Он сделал вдох.

— Простите меня, — сказал Элиас. Отчётливо, ясно, на весь вагон. — Простите меня, мастер.

Тишина упала внезапно. Гул смолк. Лукаш почувствовал, как у него закладывает уши. Свёрток на полу засветился, золотым, тёплым светом, как угли, дышащие под золой. Свет поднялся по рукам Элиаса, перескочил на пол, побежал по доскам к стене вагона и вспыхнул возле тормозной рукояти, которую до сих пор не заметил никто: старой, ржавой, спрятанной за ящиками.

— Вот, — выдохнул Элиас. — Оно знает, куда.

Дана бросилась к рукояти. Она ухватилась за неё обеими руками, потянула. Рукоять не шевельнулась. Лукаш подскочил, вцепился рядом. Вдвоём они навалились всем весом.

Колёса завизжали. Искры хлынули из-под днища, потекли по стенам белыми ручьями. Вагон содрогнулся, накренился, и Лукаш упал на спину, чувствуя, как мир вокруг сжимается в одну пронзительную точку.

Потом всё стихло.

Тишина была такой полной, что он слышал, как капает вода где-то снаружи. Лукаш лежал на спине, глядя в потолок, на котором мерцали бледные блики. Рядом сидела Дана, держась за рукоять. Вагон стоял.

— Мы… — начал он.

— Стоим, — сказала Дана. Голос у неё дрожал. — Мы стоим. Метров за двадцать до воды.

Они выбрались наружу. Рассвета ещё не было, но на востоке небо уже начинало светлеть. Перед ними темнела река, широкая, неподвижная. Пирс уходил в воду, поросший камышом, ржавый и забытый.

На рельсах позади бежали люди. Тибор Надь, Корнел и Мате. Тибор нёс в руках что-то блестящее, и Лукаш понял, что это наручники.

— Где он? — крикнул Тибор.

— Спрыгнул, — ответила Дана. — Минуты три назад. На том склоне.

— Он не уйдёт. — Тибор глянул на реку, на поросший кустами берег. — Покупатели сбежали, вагон остановлен, пломбы сорваны. У него больше нет ни прикрытия, ни добычи. Он остался один.

— А вагон? — спросил Элиас. Он сидел на подножке, прижимая к груди свёрток, и лицо у него было тихим и очень светлым. — Мы ведь спасли его?

— Вагон спасли. Слитки спасли. — Тибор вдруг усмехнулся. — Вы спасли и девять чужих слов, господин Бранд. Не знаю, как вы это сделали, но в таможенном уставе нет такой статьи.

— Простите, — сказал Элиас. — Я сам не знаю.

— Ничего. — Тибор поднял глаза на восток. — Рассвет через час. У нас ещё есть время, чтобы вернуть вагон на пути и доехать до Будапешта. Вы готовы?

— Готовы, — ответила Дана.

Лукаш встал. Он чувствовал себя так, будто в нём что-то перевернулось, встало на место. Он смотрел на светлеющее небо и думал, что у него всё-таки есть своя история. Не придуманная, не поручённая, а настоящая.

Где-то вдали, над рекой, прогудел гудок «Мелузины», вернувшейся за ними.