Опись

Голод начинается не в желудке. Он начинается в голове, с первого числа, которое человек произносит вслух. Пока еду не посчитали, её как будто много. Стоит посчитать — и она сразу становится конечной, а всё конечное рано или поздно кончается. Кесса знала это. Поэтому она и считала ночью, одна, когда никто не мог увидеть её лица.

Утро пришло серое и тихое. Снег, выпавший под рассвет, лежал на гальке тонко, как мука на столе, и на нём ясно читалась волчья петля вокруг лагеря. Тим показал её Кессе молча, одним кивком, — и Кесса так же молча кивнула в ответ. Говорить о волке было незачем. Волк ничего не менял в арифметике. Он только напоминал, что они здесь не одни считают.

Она расстелила брезент у костра и выложила на него всё. Не только ящики — всё, что было у каждого. Так было честнее, и так было нужно: утаённая шоколадка в чужом кармане на пятый день может стоить кому-то жизни.

— Вытряхивайте сумки, — сказала она. — Всё съедобное — сюда. Всё, что горит, режет, светит или греет, — тоже сюда.

Дуэйн хмыкнул, но полез в рюкзак первым. Он выложил три пакета вяленой говядины, пачку жевательной резинки, коробок спичек, зажигалку и плоскую металлическую флягу, в которой булькнуло. Кесса взяла флягу, отвинтила крышку, понюхала.

— Виски, — сказал Дуэйн. — Для согрева.

— Виски не греет, — сказала Кесса. — Он раскрывает сосуды, и тепло уходит из тела быстрее. Это хорошо для раны, которую надо промыть. — Она положила флягу к аптечке. — Спасибо.

Дуэйн открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Кесса видела, что ему не понравилось. Не то, что забрали виски, — а то, что его поправили при всех. Она сделала себе отметку и пошла дальше.

У Тима нашлись две банки энергетика, пакет мармеладных червяков и четыре протеиновых батончика, которые, как он признался, мать сунула ему в рюкзак без спроса. У Виктора — мешочек с сушёными яблоками, жестянка чая, маленький старый котелок, помятый, закопчённый, явно прошедший с хозяином не одну экспедицию, и складная лупа. Марго выложила два пакетика миндаля, упаковку галет и таблетки — обезболивающее, которое у неё было на всякий случай, и ещё какие-то в оранжевом пузырьке, который она сразу забрала обратно.

— Это моё, — сказала она. — Не еда. Не относится.

Кесса не стала спорить.

Потом она открыла ящики. Из двух спасённых первый был почти хорош: консервированная фасоль с мясом — одиннадцать банок, три из них смяты, но целы; сухари в вакуумной упаковке; кило риса; сахар. Второй ящик оказался насмешкой. В нём везли на буровую кофе, сухое молоко и две коробки специй для столовой. Кофе, по крайней мере, был лёгким. Специи Кесса отложила, не зная, смеяться или ругаться.

Аварийный комплект «Старой Мэй» был старым, но полным: сорок футов шнура, рыболовная леска с крючками, три фальшфейера, пять фольгированных одеял, нож, свисток, сигнальное зеркальце, водоочистные таблетки, моток проволоки. И компас — простой жидкостный компас в пластиковом корпусе, стрелка которого спокойно легла на север, как будто ничего не случилось. Кесса подержала его на ладони. Единственный прибор на борту, который пережил падение, не заметив его.

— Теперь считаем, — сказала Марго.

Она не спрашивала. Она сидела на ящике, положив руку в шине на колени, и в здоровой руке держала свою кожаную папку, раскрытую на чистой странице. Так судья садится за стол.

— Считаем, — согласилась Кесса.

Она считала вслух. Банки — по калорийности, сухари — по весу, рис — по пригоршням. Вяленое мясо, батончики, яблоки, миндаль, галеты, мармелад. Сахар — отдельно, на самый чёрный день. Она называла цифры, и Марго записывала их столбиком, аккуратно, красивым почерком человека, который привык, что его записи потом читают в суде. Дуэйн смотрел в костёр. Виктор слушал, чуть склонив голову. Тим следил за карандашом Марго, будто от того, куда он поведёт, зависело всё.

— Если человеку в день давать по девятьсот — тысяче калорий, — сказала наконец Кесса, — а работать ему придётся много, на холоде, — это впроголодь. Но на этом можно идти. Нас пятеро. Выходит девять дней.

Она произнесла это число ровно, как произносят курс по компасу. Девять.

— Девять дней, — повторила Марго и подвела черту. — А куда идти?

Вот здесь и начинался настоящий разговор.

— Мы не на маршруте, — сказала Кесса. — Я ушла на восток от фронта, примерно на сорок миль. Сорокамильная слышала меня последний раз до поворота. Когда нас хватятся, а хватятся сегодня к вечеру, самолёты пойдут вдоль заявленного коридора. На запад отсюда. За тем хребтом.

Все посмотрели на запад. Хребет стоял там, за рекой, тёмный, в седине первого снега, и вершины его прятались в облаке.

— В инструкции написано: оставаться у самолёта, — сказала Марго. — Самолёт видно сверху. Человека не видно. Это знает любой, кто хоть раз летал.

— Этот самолёт с воздуха будет похож на кучу мусора на косе. А самолёт нужно ещё пролететь над нами. Они не пролетят. Они будут искать там, где я должна была быть.

— А маяк? — Марго кивнула на кабину. — У каждого самолёта есть аварийный маяк. Он сработал при ударе. Спутник нас видит. Значит, нас найдут здесь, где бы мы ни были.

Кесса ответила не сразу. Одна секунда — ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, солгать или нет. Она подумала о вздутых белых батарейках в оранжевой коробке. О том, что будет с лицом мальчишки, если она сейчас скажет правду. О том, что будет с Дуэйном. И о том, что будет с Марго, которая немедленно спросит: а кто тогда подписал журнал, в котором стоит свежая дата замены.

— Маяк старый, — сказала она. — Я не знаю, сработал ли он. Я бы не стала на это ставить.

Это не было ложью. Но и правдой это не было. Кесса почувствовала, как слова ложатся в ней тяжело, камнем, рядом с листком, сложенным вчетверо во внутреннем кармане.

Марго смотрела на неё долго. Потом что-то записала на полях — одно короткое слово, — и Кесса не видела какое.

— Значит, вы предлагаете бросить единственное укрытие, — сказала Марго медленно, — и повести четверых раненых людей, один из которых подросток, а другому шестьдесят шесть, через хребет, в снег, потому что вам кажется, что маяк не работает. И всё это — на девять дней еды.

— Я никого раненого не вижу, кроме вас и мальчика, — буркнул Дуэйн. — А мальчик ходит.

— Я хожу, — быстро сказал Тим.

— Я предлагаю, — сказала Кесса, не повышая голоса, — не сидеть на месте, где нас никто не ищет, пока не кончится еда. Сидеть и ждать — это тоже решение. Просто оно выглядит спокойнее.

Виктор всё это время молчал. Он поднял из-под ног плоский камень, повертел, посмотрел на скол через свою лупу и положил обратно. Кесса ждала, что он что-то скажет, — старик знал эти места, он сам говорил. Но Виктор только поднял глаза на хребет и снова опустил их, и лицо у него было такое, будто он решал задачу, ответ которой ему не нравится.

— Мистер Хейл, — сказала Кесса. — Вы здесь ходили.

— Сорок лет назад, — сказал Виктор. — Реки с тех пор несколько раз меняли русло. Я не хочу говорить того, в чём не уверен.

И больше ничего.

Решать сразу не стали. Кесса назначила сбор на полдень: к тому времени станет ясно, какая погода, и все соберут вещи, чтобы быть готовыми к любому решению. Она сама ушла к кабине — снимать всё, что можно было снять: обшивку кресел на подстилки, провод на растяжки, кусок плексигласа, который мог пригодиться, чтобы разжечь огонь от солнца, если солнце вообще когда-нибудь выйдет.

В кабине было тихо. Кесса села в своё кресло и достала из кармана листок.

На нём было два столбика. Первый — тот, который она сейчас продиктовала Марго. Девять дней. Правильный, честный столбик. Всё сходилось.

Второй столбик был про другое. Про расстояние. До заявленного коридора — шестьдесят миль по прямой, но по прямой здесь не ходит никто: хребет, болота, реки без бродов. Значит, девяносто. Может быть, сто. Здоровый человек с лёгким рюкзаком проходит по такой земле миль десять в день. Здоровых среди них не было. Женщина со сломанным запястьем, мальчишка, который никогда не ходил дальше школьной парковки, старик, который держится за сердце, когда думает, что никто не видит. И сама Кесса — с ребром, которое хрустело при каждом глубоком вдохе. Шесть миль в день, если повезёт. Пять — если не повезёт. Выходило пятнадцать дней. Восемнадцать. На девять дней еды.

Внизу листка она написала ещё одно число, самое маленькое, и обвела его. Это было количество дней, которое человек может идти вообще без еды, прежде чем начнёт принимать решения, которые его убьют. Она знала эту цифру не из учебника. Она знала её от людей, которых когда-то вывозила из тайги, — от тех, кому повезло.

Кесса сложила листок. Со вторым столбиком было две беды. Первая — что он верный. Вторая — что если произнести его вслух, пятеро людей на этой косе перестанут быть группой. Кто-то скажет «остаёмся, всё равно не дойдём». Кто-то скажет «тогда каждый за себя». Кто-то просто сядет и перестанет вставать. Она видела такое однажды: не голод убил тех людей, а число.

Девять — это число, с которым можно идти. Восемнадцать — число, с которым можно только сидеть и ждать.

— Ты не сказала им всего.

Кесса вздрогнула. У разбитой двери стоял Виктор. Она не слышала его шагов по гальке — старик умел ходить тихо, как ходят люди, которые полжизни провели там, где лишний звук стоит дорого.

— Я сказала им правду, — ответила Кесса.

— Ты сказала им часть правды, — мягко поправил Виктор. — Я считал вместе с тобой. Еду ты посчитала верно. А дорогу не посчитала вслух.

Кесса ничего не ответила. Старик постоял, потом вошёл в кабину и сел в соседнее кресло, осторожно, как садятся люди, у которых что-то болит.

— Я не буду им говорить, — сказал он. — Это твоя ноша, раз ты её взяла. Но скажу тебе одну вещь, которую знаю точно. Сорок лет назад я был тем, кто считал. Нас было шестеро. Я тоже решил, что правда их сломает. — Он помолчал. — Правда никого не сломала. Сломало то, что они узнали её не от меня.

Он поднялся, опираясь на спинку кресла, и вышел. Кесса смотрела ему в спину. Через минуту снаружи послышался его голос — ровный, спокойный: он показывал Тиму, как сворачивать одеяло из фольги так, чтобы оно не рвалось на сгибах.

Она убрала листок в карман. Застегнула. И пошла снимать с кресел обшивку, потому что до полудня оставалось два часа, и в этих двух часах не было места ни для чего, кроме работы.

С хребта потянуло холодом. Облака над ним стали темнее, а на самой высокой вершине что-то вспыхнуло и погасло — то ли солнце пробилось на секунду, то ли лёд. Далеко, на том берегу, у самой кромки тайги, стоял серый зверь и смотрел на лагерь. Он стоял неподвижно, как стоят вещи, которым некуда торопиться. Потом повернулся и ушёл в ели, не оглядываясь.