Ловушка для лжецов

— Мы можем просто спуститься в погреб, — сказал Виктор. — Сейчас. Втроём. Отодвинуть этот проклятый стеллаж и…

— И упереться в ту же дубовую дверь, — ответила Кора. — Потому что оба хода, я почти уверена, сходятся в одном месте: в камере под башней. Заложенная арка — она не заложена, Виктор. Её только замаскировали. А ключ от двери в часовню носит с собой один человек.

Они сидели втроём на кухне, у плиты, в семь утра. Оливер держал обеими руками кружку какао и не пил. Миссис Дойл, которую Кора попросила остаться, стояла у раковины, сжав губы в тонкую линию.

— Тогда отберём ключ, — сказал Виктор.

— Силой? Он знает этот дом лучше всех нас вместе взятых. Он знает ходы, о которых мы даже не догадываемся. Если он почувствует, что мы идём за ним, он спустится туда первым. И тогда мы не знаем, что он сделает. — Кора помолчала. — Человек, который три дня носит старику чай и одеяла, не хочет его убивать. Но человек, загнанный в угол, — это уже другой человек.

— Тогда что?

— Тогда мы соберём всех. Там, откуда он не сможет уйти незаметно. И скажем правду вслух. При всех. Я хочу, чтобы он сам отдал ключ, Виктор. Сам. Потому что только тогда дядя будет в безопасности.

— А если не отдаст?

Кора не ответила.

Миссис Дойл, до сих пор молчавшая, вдруг сказала от раковины:

— Мисс Кора. Вы спрашивали меня про часы.

Все обернулись.

— Те, что над плитой. — Экономка кивнула на круглые белые часы в пластиковом корпусе, тихо тикавшие на стене. — Электрические. От сети. Каждый раз, как выбивает пробки, они останавливаются, и мне приходится их переводить. Хозяин смеётся, говорит, я единственный человек в Йоркшире, кто знает точное время после каждой грозы. — Она сглотнула. — Вчера вечером, когда в библиотеке погас свет, я потом пришла сюда, на кухню. Часы показывали правильное время. Минута в минуту. Они не останавливались.

Кора медленно кивнула. Она уже знала это — проверила ещё ночью. Но услышать от другого человека было не то же самое.

— Значит, никто не опускал главный рубильник, — тихо сказал Виктор. — Свет выключили в самой библиотеке. Выключателем у двери.

— А у двери, — сказала Кора, — стояли двое.

Миссис Дойл побледнела.

— Я не…

— Я знаю, миссис Дойл. Я знаю, что не вы.

В десять они собрались в библиотеке. Кора попросила всех — через миссис Дойл, вежливо, — и пришли все. Пембертон, с повязкой на голове, бледный, в кресле у камина. Мириам рядом — в том же пледе, с телефоном, который теперь, когда стих ветер, то и дело ловил одно деление и тут же его терял. Би — в своём кресле, прямая, как стальной прут, обе руки на лисьей голове трости. Виктор у окна, Оливер на подоконнике — но теперь не в углу, а рядом с отцом, так близко, что их плечи соприкасались.

Джулиан пришёл последним. Он принёс поднос с чашками, как всегда, — поставил на столик, раздал. Кора взяла свою чашку, и их пальцы на миг соприкоснулись. Его пальцы были холодными.

— Итак, — сказал он, присаживаясь на подлокотник дивана, — ты нас собрала, Кора. Как в старых детективах. Ты нашла убийцу?

Он улыбался. Но улыбка не доходила до глаз.

— Никто никого не убивал, — сказала Кора. — Дядя Эдмунд жив. Он под домом, в склепе под часовней, за дубовой дверью. Мы с Виктором слышали его сегодня ночью.

Комната взорвалась. Мириам вскочила, плед упал на пол. Пембертон что-то выкрикнул. Би не шелохнулась — лишь закрыла глаза. Джулиан тоже не шелохнулся.

— Из кабинета в башне есть ход, — продолжала Кора, перекрикивая шум, и понемногу все замолчали. — Вдоль стены, вниз, в камеру под башней, а оттуда подземным коридором к часовне. Им пользовались. Часто. Последние дни — каждую ночь. На лестнице стоят башмаки садовника Харриса, в которых кто-то ходил по тоннелю, — с той же серой глиной на подошвах, что на ковре в кабинете. Там лежит пустой портфель мистера Пембертона. И аккумулятор, вырванный из рации, — за которой, кстати, первым пошёл ты, Джулиан. И принёс её нам уже сломанной.

— Я принёс то, что нашёл, — ровно сказал Джулиан.

— Да. — Кора кивнула. — В вечер ужина ты вышел из-за стола в половине девятого. За портвейном. И вернулся в девять пятнадцать. Сорок пять минут на одну бутылку. Ты сказал, что в погребе не работает свет. Вчера я спустилась туда и вкрутила лампочку. Она не перегорела, Джулиан. Её просто вывернули на пол-оборота.

— Там вечно что-то…

— Вчера, когда погас свет в библиотеке, ты сказал, что кто-то опустил главный рубильник. А кухонные часы миссис Дойл не остановились ни на секунду. Рубильника никто не трогал. Свет выключили здесь, у двери. Где стоял ты.

Джулиан молчал. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, с лёгким, почти профессиональным интересом, как смотрел на старый документ, оказавшийся подделкой.

— С каких пор ты стала детективом, Кора? — тихо спросил он.

— Я не разгадываю тайн, — сказала она, и голос у неё надломился. — Я просто устала от того, что мне лгут. Особенно ты.

Тишина. В камине треснуло полено.

— Это всё косвенные улики, — сказал Джулиан. — Лампочки, часы, минуты. Из-за стола мог выйти кто угодно. Виктор тоже выходил. Мириам выходила. Кто угодно мог…

— Олли, — сказала Кора, не отводя глаз от Джулиана.

Оливер вздрогнул. Виктор положил руку сыну на плечо.

Мальчик поднялся с подоконника. Он был бледен, как бумага, и дрожал, но смотрел прямо на Джулиана — впервые за эти дни.

— Я видел тебя, — сказал он. — В тот вечер. Ты вышел из погреба. В носках. В глине. Ты… ты плакал, Джулиан. А потом вернулся вниз и вышел с портвейном. А позапрошлой ночью ты нёс туда одеяло. Я шёл за тобой.

Джулиан посмотрел на Оливера — и впервые за всё утро его лицо изменилось. Не побледнело, не вспыхнуло. Оно будто сломалось изнутри, тихо, как ломается лёд на реке весной, когда сверху ещё держит, а снизу уже вода.

— Олли, — сказал он. — Ох, Олли.

— Прости, — прошептал Оливер, и по щекам у него покатились слёзы. — Прости. Но там дедушка.

Джулиан закрыл глаза. Когда он их открыл, в них не было ни злости, ни страха. Только усталость — такая глубокая, что Коре стало жутко.

— Ты не понимаешь, — сказал он. И обращался теперь не к Оливеру, не к Коре — ко всем. К комнате. К дому. — Никто из вас не понимает. Вы не знаете, что он сделал. Что он скрывал двадцать девять лет. Вы думаете, это я лгал? — Он коротко, страшно рассмеялся. — Вы все живёте во лжи, которую он для вас построил. Этот дом — ложь. Эта семья — ложь.

— Джулиан, — сказала Би.

Одно-единственное слово. Но сказанное так, что все в комнате невольно обернулись к ней. Старуха смотрела на Джулиана, и на её лице было то, чего Кора никогда прежде там не видела. Мольба.

Джулиан посмотрел на неё. Секунду. Две. Что-то мелькнуло в его глазах — вопрос, ответ на который он боялся услышать.

— Отдай мне ключ, — тихо сказала Кора. — Пожалуйста. Просто отдай ключ. Ему восемьдесят. Он болен. Что бы он тебе ни сделал — отдай ключ.

Джулиан медленно поднялся с подлокотника. Поправил очки. Сунул руку в карман пиджака — и на миг Коре показалось, что сейчас он достанет ключ, протянет ей, и всё кончится.

Но достал он не ключ. Он достал зажигалку — старую, латунную, Эдмундову, с выгравированным терновым гербом. И, не сводя глаз с Коры, щёлкнул ею под тяжёлой парчовой портьерой, свисавшей у двери.

Ткань вспыхнула сразу, с сухим треском, будто ждала этого двести лет.

Мириам закричала. Виктор бросился к окну, срывая с карниза вторую портьеру, чтобы сбить пламя. Миссис Дойл выбежала за водой. Пембертон, пошатываясь, пытался подняться. Комната наполнилась дымом, криком, жёлтым бешеным светом.

А когда через минуту Виктор, обжигая руки, сбил последние языки огня и дым начал медленно подниматься к потолку, — Джулиана в библиотеке уже не было.

Лишь из коридора, со стороны кухни, донёсся тяжёлый звук захлопнувшейся двери. И скрежет засова.

Дверь погреба.

Кора стояла посреди задымлённой библиотеки, глаза у неё слезились от дыма, и она понимала, что сделала именно то, чего боялась больше всего. Она загнала его в угол.

Я спускаюсь в последний раз. Ступени под ногами знакомы, как собственное сердцебиение. Я слышу, как наверху кто-то колотит в дверь погреба. Пусть колотят. Дверь продержится дольше, чем мне нужно. Я хотел только одного — чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел на них. Как на своего. Он не посмотрел. А теперь уже и не посмотрит. Ключ у меня в кармане, холодный и тяжёлый. Я знаю, что должен сделать.