Инспектор по колено

Инспектор Брэнок не любил людей. Не из злости: злость требует эмоций, а эмоции в его служебной инструкции числились по статье «нецелевые расходы». Он не любил людей так, как не любят неправильно оформленные документы: за беспорядок.

Люди опаздывали. Люди теряли квитанции. Люди писали «около трёхсот» там, где следовало писать «двести девяносто семь». И, что хуже всего, люди смеялись над налогами, как будто налоги были шуткой, а не основой мироздания. (Инспектор Брэнок знал, что такое шутка. Он видел её описание в «Справочнике заблуждений». Звучало опасно.)

Он сидел на стопке справочников в приёмной бухгалтерской конторы, и это была его вторая проблема за утро. Первая заключалась в том, что стопка оказалась ниже, чем требовалось по протоколу. Инспектору Ведомства Десятины Подгорного Двора полагалось восседать на уровне глаз проверяемого, а до глаз среднего человека не хватало тридцати сантиметров. Пришлось компенсировать выражением лица.

Выражением лица Брэнок владел безупречно. Оно появлялось само, как только он надевал твидовый костюм, и описывалось в кадровой анкете так: «Устойчивое неодобрение, не поддающееся влиянию аргументов». Подчинённые называли его «Брэнок-который-не-улыбается». Начальство называло его «Брэнок, который всегда вовремя». Он считал, что второе звучит лучше.

Сейчас он наблюдал за двумя людьми. Первой была девушка, стоящая в дверях. Двадцать три года, пятьдесят три килограмма, шестьдесят четыре сантиметра между плечами, три мелких пятнышка от чернил на правом указательном пальце. Она смотрела на него так, как смотрят на призрак: без крика, но с очень точным пониманием, что вокруг что-то не так.

Вторым человеком был Роан Фицморис, старший партнёр конторы, который как раз выходил из кабинета с кофе и выражением хозяина жизни. Фицморис посмотрел на приёмную, мельком скользнул взглядом по стопке справочников, ничего на ней не увидел и пошёл дальше.

Так и должно было быть. Для всех, кроме девушки, Брэнок выглядел как высокий сутулый чиновник из налоговой службы с серой папкой и усталым лицом. Это называлось «стандартный человеческий глэмор Ведомства», его выдавали со склада вместе с костюмом, и работал он безотказно. Единственное исключение составляли люди, которые коснулись книги Двора. Для них глэмор не срабатывал. Они видели то, что есть.

Девушка видела то, что есть. Брэнок отметил это галочкой в блокноте.

— Вы опоздали на четыре минуты, мисс О'Салливан, — сказал он. — У нас сорок дней, и я бы советовал не тратить их так расточительно.

Она молчала секунд пять, что было вполне разумно. Многие стажёры в такой ситуации молчат дольше, а один даже ушёл в отпуск.

— Вы… — наконец произнесла она. — Вы настоящий?

— Я зарегистрирован, — поправил Брэнок. — Это надёжнее. Пройдёмте в переговорную. Вы сядете, я изложу суть дела, и вы подпишете уведомление в трёх экземплярах. Второй и третий вы можете выбросить, но подписать должны все три.

— А если я не подпишу?

— Вы уже подписали, — сказал Брэнок. — Вчера, в одиннадцать часов семнадцать минут утра, когда коснулись гроссбуха. Это называется «принятие полномочий через контакт». Я лишь выдаю вам квитанцию.

Переговорная в конторе «Фицморис и Дойл» была комнатой без окон, с овальным столом и тремя стульями, которые перестали быть устойчивыми ещё при предыдущем правительстве. Брэнок взобрался на стул с достоинством, которое давалось ему нелегко, положил папку и разложил документы. Девушка села напротив и чуть наклонилась, чтобы лучше его видеть. Этот жест он отметил как проявление уважения, а затем стёр отметку: от уважения в бухгалтерии никакого проку.

— Налоговая служба Подгорного Двора, — начал он. — Ведомство Десятины, отдел взыскания долгов. Мы ведём учёт точнее людей, потому что у нас больше времени. Пекарня Кэванов состоит у нас на учёте с тысяча семьсот двадцать второго года. До девяносто первого платежи шли ровно: хлеб и слова, слова и хлеб. В девяносто первом Падрейг Кэван отказался платить, сказал, что «не будет кормить тех, кто никогда не здоровается». С этого момента начислялись проценты. Тридцать пять лет проценты не списывались, потому что никто не приходил, чтобы их списать.

— Но в записи сказано «триста лет», — Ниам говорила очень тихо и очень чётко, как человек, который держится за стол, чтобы не улететь. — Триста лет, а не тридцать три.

Брэнок слегка кивнул, словно ему задали вопрос, на который хотелось ответить не вслух.

— В Подгорном Дворе расчёт ведётся от основания договора, — произнёс он. — Покровительство, которое получала пекарня, оценено задним числом по тарифу за весь период. Это правомерно. Это… — он запнулся на долю секунды, — это спорно, но правомерно.

— Спорно?

— Я сказал «правомерно». Вы слышали.

Ниам взяла ручку, положила её на стол, снова взяла. Брэнок отметил: нервная педантка, которая не подпишет, пока не прочитает мелкий шрифт. Он одобрил это молча. Люди, которые читают мелкий шрифт, составляли в его картотеке один процент, и именно из них получались хорошие налоговые представители.

— Вы говорите «назначена налоговым представителем». Почему я? Разве не владелица?

— Владелица отказалась от полномочий в девяносто первом вместе с мужем, — сказал Брэнок. — Закон Двора: тот, кто разобрал старые книги, становится представителем должника. Мейрид Кэван книги не разбирала, она их прятала, а это другая статья. Вы же сели в подсобке и прочитали договор без словаря. Это можно сделать только если…

Он остановился.

— Если что?

— Если умеешь читать старый почерк, — закончил Брэнок.

Он не любил думать об этом почерке. Он вообще старался не думать о том, кто писал первые тринадцать страниц гроссбуха Кэванов и почему буква «К» в слове «Кэван» заканчивалась у него именно таким хвостиком. Это был вопрос, лежавший в его картотеке на самой нижней полке, под замком, ключ от которого он не помнил. Вернее, помнил, но предпочитал не использовать.

— Подпишите, — сказал он.

Ниам прочитала документ до конца. Это заняло двенадцать минут. Брэнок ждал, не двигаясь, как человек, привыкший ждать столетиями. Она задала три вопроса: о сроках, о штрафах и о том, существует ли возможность апелляции. На первые два он ответил исчерпывающе. На третий ответил: «Теоретически».

— Что значит «теоретически»?

— Это значит, что вы можете подать апелляцию, но тот, кто это делал последним, нанял адвоката и потерял сорок лет. Не в том смысле, что сидел в тюрьме. Он просто пропустил сорок лет. Сидел в зале суда и ждал заседания.

Ниам побледнела, но подписала. Три раза. Каждый раз она ставила рядом с подписью дату и время, что Брэнок мысленно оценил на девять с половиной баллов из десяти. Полбалла он вычел за то, что она написала «Н. О'Салливан», а не полное имя. Впрочем, то, что она не отдала полное имя, говорило в её пользу.

— Правила, — сказал он, забирая бумаги. — Первое. Вы не должны отдавать никому из Двора три вещи: имя, слово и тень. Второе. Вы не должны принимать от нас подарков, даже чашки чая. Третье. Если вы скажете «постараюсь», «попробую» или «возможно», это будет расценено как обещание. Я бы рекомендовал короткие предложения. «Да», «нет» и «я подумаю». Последнее тоже опасно, но реже.

— Понятно, — сказала Ниам. И тут же испуганно добавила: — Это не обещание. Это просто «понятно».

Брэнок молча сделал пометку в блокноте и впервые за утро ощутил что-то, что нельзя было назвать неодобрением. Это нечто было меньше, суше и опаснее, и называлось оно, если пользоваться словарём Двора, «профессиональным интересом».

Он спрыгнул со стула, поправил жилет и пошёл к двери. Это не было эффектным уходом: на пол пришлось спускаться с осторожностью, как с лестницы.

— Мисс О'Салливан. Завтра в девять, у задней двери пекарни. Возьмите гроссбухи и калькулятор. Всё остальное мы найдём на месте.

— А если Мейрид Кэван нас не пустит?

— Она пустит, — сказал Брэнок. — Дверь, которую триста лет открывали для моих предшественников, открывается сама.

Он вышел из переговорной. Фицморис в коридоре посмотрел на него и увидел сутулого чиновника с серой папкой. Брэнок прошёл мимо так, как проходят налоговые инспекторы: чуть быстрее, чем нужно, чтобы не успели задать вопрос.

Лишь оказавшись на улице, под мелким дождём, на тротуаре, где его никто не мог видеть, он остановился, сел на край бордюра и закрыл глаза.

Вечером он сидел в служебной комнате при Дворе, на третьем этаже, где окна выходили в никуда, а по стенам тянулись полки с реестрами. Он сидел за столом, придвинув лампу, и вытащил из подкладки пиджака книгу.

Она была маленькой, в потёртом чёрном переплёте, с застёжкой, которую никто, кроме него, не мог открыть. На обложке не было названия. Внутри, на первой странице, стояла единственная пометка, сделанная очень давно, очень знакомым почерком: «Книга Б. Только для меня».

Брэнок открыл её на последней записи и обмакнул перо.

«День первый. Представитель принята. Читает старый почерк. Не подписала лишнего. Нервничает, но не отступает. Подходит.»

Он помедлил и добавил, значительно мельче, как делают люди, которые пишут то, чего не должны:

«Если она подведёт, подведу и я».

Потом он промокнул строку, захлопнул книгу и убрал её обратно. Перед тем как погасить лампу, он зачем-то посмотрел на стену, где висела рамка с надписью «Дисциплина, Порядок, Достоверность». Рамка висела криво. Он поправил её. Через минуту она снова висела криво.

Это было странно. Эта рамка не висела криво триста лет.