Инспектор Пелхэм

Уинтроп Пелхэм появился на следующее утро ровно в восемь ноль-ноль, и я сразу понял, что человек с таким именем не мог прийти в восемь ноль-одну.

Он был высокий, сухой и прямой, как линейка, которую забыли в школьном пенале на десять лет. Серый костюм без единой складки. Тонкие губы, поджатые так, будто они давали подписку о неразглашении. В нагрудном кармане торчал электронный термометр, в левой руке он держал планшет с зажимом, а правой держал себя в руках.

— Региональный санитарный инспектор по передвижным точкам питания, — представился он. — Пелхэм. Я осмотрю ваше транспортное средство. Прошу не мешать.

— А можно чаю? — спросил я.

— Нельзя.

— Это неформально.

— Это взятка, мистер Рурк, — сказал Пелхэм. — Любое угощение инспектора с целью повлиять на результат проверки является нарушением. Вы не знали?

— Теперь знаю.

— Хорошо. Продолжим.

Он забрался в Берту, и следующий час превратился в медленную пытку. Инспектор осматривал всё. Он измерял температуру в холодильнике и записывал её с таким лицом, будто разглядывал улики. Он светил фонариком под плиту и сказал «хм». Он провёл белой салфеткой по полке с солью и долго смотрел на то, чего там, кажется, не было. Он поднял крышку Генриетты, посмотрел на неё с профессиональным недоверием и спросил:

— Что это?

— Кастрюля, — сказала Мэгги.

— Я вижу, что кастрюля. Зачем она так тяжела?

— Чугун.

— Это я тоже вижу. Почему на крышке написано «Генриетта»?

— У неё характер, — сказала Мэгги.

Пелхэм записал в планшет: «Кастрюля с именем. Возможные нарушения: нет». На лице его отразилось что-то вроде тихого страдания.

Мэгги стояла у входа, скрестив руки, и следила за инспектором так, как следят за кошкой, которая собралась сесть на торт. Дуглас торчал у неё из кармана, как оружие.

— Итак, — сказал Пелхэм, выходя наружу и поправляя манжеты. — Нарушения. Первое. Санитарная лицензия на данное транспортное средство истекла семнадцатого апреля текущего года. Второе. Отсутствует журнал температурного контроля за последние двадцать дней. Третье. Умывальник не соответствует пункту 4.2.1 Регламента: из-под раковины подтекает. Четвёртое. На стене висит нечто, что я не могу классифицировать, но что явно находится в зоне приготовления пищи.

— Это Гаечный Ключ, — сказал я.

— Что?

— Кот. Он спит на плите, когда она холодная.

— Кот? — Пелхэм побледнел.

— Мы его не брали! — быстро сказала Мэгги. — Он сам запрыгнул в Порт-Мэрионе. Мы пытались его выгнать!

Это была ложь, но Гаечный Ключ, сидевший на водительском сиденье, ничуть не смутился и вылизывал лапу с видом особо ценного свидетеля.

— Так, — сказал Пелхэм. — Это ещё пять тысяч штрафа. Но главное, мистер Рурк, лицензия. Без неё я обязан опечатать фургон и запретить его эксплуатацию.

У меня упало сердце. Я посмотрел на Берту, на тетрадь на сиденье, на календарь, где красным были отмечены сорок пять дней.

— Но мы не можем остановиться, — сказал я. — У нас срок.

— Закон не знает сроков, — сказал Пелхэм. — Он знает только пункты.

— Хорошо, — сказала Мэгги. — Тогда давайте поговорим пунктами.

Она шагнула вперёд. Я никогда раньше не видел, как человек превращается в адвоката. Спина выпрямилась, голос стал ровным и ясным, как у судьи.

— Пункт 7.3 того же Регламента, — сказала Мэгги. — Лицензия на передвижную точку питания продолжает действовать в течение девяноста дней после смерти владельца, если имущество передано наследнику в установленном порядке.

— Если наследник уведомил…

— Уведомил. Нотариус Эзра Уитлок, контора «Уитлок и дочь», в Порт-Мэрионе. Заявление подано двенадцатого октября. Копия лежит в бардачке. Дуглас?

Дуглас, разумеется, ничего не сказал. Но Мэгги уже протянула руку, и я, не успев сообразить, сунул ей из бардачка папку, которую Уитлок специально положил туда в первый день. Я в жизни её не открывал. Мэгги раскрыла и показала инспектору печать.

Пелхэм прочитал. Помолчал. Прочитал ещё раз.

— Умерла? — спросил он, глядя в бумагу. — Здесь не сказано, что мисс Рурк умерла.

— Здесь сказано, — отчеканила Мэгги, — что имущество передаётся в силу завещательного распоряжения. Что распространяется на пункт 7.3 по аналогии. Параграф шесть Дополнительных положений о наследовании в приходе. Если вам нужна копия, я процитирую по памяти.

— Не нужно, — сказал Пелхэм сухо.

— Тогда лицензия действительна, журнал температур мы восстановим по датчикам, умывальник починим через сутки, а Гаечный Ключ получает официальный статус талисмана.

— У талисманов нет статуса.

— У него будет, — сказал я. — Мы его оформим. У меня есть знакомый нотариус.

Пелхэм смотрел на нас с тем выражением, с каким профессиональный шахматист смотрит на малыша, который выиграл партию случайным ходом. Ему явно хотелось к чему-нибудь придраться. И в то же время я заметил, что щёки у него слегка порозовели. Он был из тех людей, которым нравится, когда с ними спорят по правилам.

— Вы знаете наш Регламент лучше, чем я предполагал, мисс Тиллман, — сказал он наконец.

— Я его читала, — сказала Мэгги. — Когда мне было двадцать три. Я вела три точки на фестивалях.

— Значит, вы опытный человек.

— Я опытный и сердитый.

Пелхэм кашлянул.

— Хорошо. Я вынужден принять довод. Но предупреждаю: умывальник обязан быть исправлен в течение сорока восьми часов, журнал заполнен, кот удалён из зоны приготовления пищи. Через десять дней я проверю снова. Я региональный инспектор четырёх штатов, и вы не уйдёте от меня просто так, пересекая границы. — Он сделал паузу. — Кроме того, должен сообщить, что жалоба поступила по электронной почте. Анонимная. Но составлена… — он поморщился, — слишком грамотно. С перечислением пунктов, которые обычный человек не знает. Мне кажется, кто-то очень хочет, чтобы вас закрыли.

— Мы догадываемся, кто, — сказала Мэгги.

— Это не моё дело. — Пелхэм протянул мне бланк. — Подпишите вот здесь.

Я подписал. Рука немного дрожала: не от страха, а оттого, что мы выиграли. Я стоял на подножке фургона и чувствовал, как в груди разворачивается какая-то глупая, детская радость.

Тут я совершил ошибку. Не знаю, откуда она взялась: может, я просто хотел, чтобы Пелхэм ушёл не таким мрачным. На подножке рядом со мной лежал оставшийся кусок пирога, который подарили на празднике. Коричневый, с ореховой корочкой, чуть подсохший. Я откусил от него, вспомнил, что не завтракал, и машинально протянул инспектору.

— Хотите? — сказал я. — Просто пирог. Не взятка. Подарок от женщины с нашего вчерашнего праздника.

— Я не принимаю…

— Попробуйте как эксперт. Для научного интереса. Как называется эта вещь…

— Мистер Рурк, — начал Пелхэм, но тут, видимо, запах всё-таки добрался до его носа.

Он остановился. Взгляд у него изменился. Тот самый, что секунду назад измерял тысячу вещей по пунктам, вдруг потерял фокус.

Пелхэм взял кусок пирога двумя пальцами. Откусил. Прожевал. Замер.

Я смотрел и понимал, что сделал что-то не то. Пирог был не от Марго. Но та женщина когда-то училась у неё, а то, чему учила Марго, оказывается, не исчезало даже в чужих руках.

Пелхэм стоял посреди двора, не двигаясь. Его планшет медленно сползал с локтя. Через полминуты он, не отрывая глаз от пирога, тихо произнёс одно слово:

— Нора.

— Простите?

— Нора, — повторил он. Голос у него был совсем другой. Тихий, человеческий. — Моя жена. Она всегда пекла такой. С обгоревшей корочкой, потому что забывала на плите. Я ругался на неё за это. Двадцать лет ругался. А потом она умерла, и я всё забыл. Не её лицо… Я лицо помню. А как она смеялась, когда я ворчал. Забыл. Совсем.

Он вдруг сел на ступеньку, прямо в своём безупречном костюме. Планшет с зажимом упал в пыль. Мэгги бросилась поднять, но я остановил её взглядом.

— Простите, — сказал я. — Я не хотел…

— Не извиняйтесь, — сказал Пелхэм. Он вытащил из кармана платок и прижал к лицу. — Дайте мне минуту.

Мы дали. Минута тянулась как час. Наконец он поднялся, расправил плечи, поднял планшет, отряхнул его и посмотрел на нас так, как будто всё в нём, и привычная выправка, и тонкие губы, осталось на месте, а внутри что-то сдвинулось на сантиметр.

— Предписание остаётся в силе, — сказал он. — Умывальник, журнал, кот. Штраф не выписываю. Я… не видел оснований.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите. Я инспектор. — Он сделал шаг, потом остановился, не оборачиваясь. — Эта женщина, у которой вы взяли пирог. Как её зовут?

— Дарлин Руже, — сказала Мэгги.

— Передайте ей… — Он запнулся. — Нет. Не передавайте. Я сам.

Он ушёл к своей машине, тонкой серой тенью в чистом костюме. Мы смотрели ему вслед.

— Что ты ему дал? — спросила Мэгги наконец.

— Пирог!

— Пирог женщины, которая училась у Марго.

— Я не знал!

— Рурк. — Она закрыла глаза. — Правило: воспоминания чужие. Мы не раздаём их кому попало.

— Я знаю, — сказал я. — Но он вспомнил. Видела его лицо?

— Видела.

— И что?

Мэгги молчала долго. Потом тихо сказала:

— И то, что ты, возможно, поступил неправильно и очень хорошо.

— Это возможно одновременно?

— Это называется «жизнь», — сказала она. — Давай чинить умывальник.

Мы чинили его до вечера. Гаечный Ключ взирал на нас с водительского сиденья с видом начальника, ведущего приём. В тетради, на полях рядом с рецептом пирога, к которому я даже не прикасался, вдруг проступила строка, написанная мелкой бегущей рукой.

«Милый, ты не ошибся. Но больше так не делай. Люди сами должны прийти к тому, что им вернуть».

Я долго смотрел на эти слова. Потом спросил вслух, ни к кому не обращаясь:

— Откуда ты знаешь? Откуда ты всегда знаешь?

Тетрадь, как обычно, не ответила. Но в воздухе над кастрюлей запахло дождём. И на долю секунды мне показалось, что кто-то очень близко, где-то за плечом, улыбается.