Бейу и сломанный генератор

Генератор умер на дамбе посреди болота в сорока минутах от Сен-Реми.

Это случилось красиво, с дымом и достоинством. Берта сначала чихнула, потом издала долгий, почти человеческий вздох, будто говорила: «Я предупреждала», и остановилась. Из-под капота потянуло горелой резиной. Вокруг стояла тишина, в которой слышалось только, как квакают лягушки и как наливается чёрным небо над кипарисами.

— Дуглас, — сказала Мэгги, — не злись. Он не виноват.

— Это не Дуглас, — сказал я, — это Хэнк. «Он согласился работать до понедельника». Сегодня что?

— Среда.

— Значит, он честно предупреждал.

Мы выбрались на дамбу. С двух сторон от дороги простирались чёрные зеркала воды, и мосты через протоки выглядели как нарисованные. Комары, кажется, узнали о нашем приезде заранее и собрались встречать целой делегацией. Я поднял капот и сделал то, что делают все мужчины в такой ситуации: посмотрел на мотор с глубокомысленным видом.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила Мэгги.

— Я вижу, что он горячий.

— Это вся диагностика?

— Это мои глубочайшие познания.

Мэгги подошла, посмотрела, наклонилась, потрогала пальцем что-то, чего я вообще не заметил, и сказала с абсолютной серьёзностью:

— Мы пропали.

Мы просидели на дамбе минут сорок. Я успел прочитать молитву всем известным мне богам механики, угостить комаров кровью и убедиться, что на телефоне нет связи. Мэгги разлеглась на крыше кабины, глядя на звёзды, и разговаривала с Дугласом о смысле бытия.

А потом из темноты донёсся звук. Низкий, грохочущий, с хрипотцой, как будто кто-то заводил старый комбайн. Через минуту на дамбу выехал раздолбанный пикап, из которого торчала лодочная лебёдка, и остановился в трёх метрах от нас. Дверь распахнулась. Вылез старик в комбинезоне, весь в масляных пятнах, с белой щетиной и такими светлыми глазами, что в темноте они казались почти прозрачными.

— Вы здесь стоите по собственной воле или это такой вид искусства? — спросил он.

— Генератор, — сказал я.

— Ага, — сказал старик. — Вижу. — Он подошёл, посмотрел, понюхал, хмыкнул. — Рене Дюпре. Чиню всё, что движется и не движется. У меня лавка «Ремонт и душа» в Сен-Реми. Откуда едете?

— Из Порт-Мэриона, — сказала Мэгги.

— О! — оживился старик. — А фургон чей?

— Моей тёти. Маргерит Рурк.

Рене Дюпре замер. Потом медленно, почти торжественно обошёл Берту, провёл ладонью по облупившейся надписи на борту.

— Марго, — сказал он тихо. — Значит, она всё-таки решилась.

— Вы её знали?

— Она в апреле сидела у меня в лавке три часа. Пила кофе, слушала, как я ругаюсь на коробку передач, и всё спрашивала про Сен-Реми. Про праздник. — Он помолчал. — Ладно. Давайте вашего больного.

Он возился с генератором час. Я светил фонариком и чувствовал себя ассистентом хирурга, которому позволили держать только лампу. Рене что-то выкручивал, что-то вынимал, что-то вдувал, на ходу объяснял.

— Видишь, парень, они все так: ждут, пока ты поймёшь, что это не поломка, а просьба о внимании. Смотри. Тут прокладка пересохла, тут контакт окислился. Я ставлю запасной от лодочного мотора и жвачку, потому что жвачка — это универсальное решение, пока не придумали лучше.

— Жвачку? — переспросил я.

— У меня внук гуляет с девчонкой, — сказал Дюпре, — и его мать всё время находит у него в карманах такие вещи. Я забрал себе.

Генератор кашлянул и заработал. В свете фонарика Мэгги заметила, как я улыбаюсь, как идиот. И улыбнулась в ответ.

— Сколько мы вам должны? — спросил я.

— Тарелку ужина, — сказал Рене. — У вас на борту наверняка что-то есть. От Марго пахнет за версту.

Мэгги не стала спорить. Она разогрела в Генриетте остатки крабового бульона, добавила рис и чёрный перец, и мы ужинали все втроём на открытой дамбе, при свете керосиновой лампы, над чёрной водой, в которой отражались созвездия. Дюпре ел с закрытыми глазами. Когда он доел, то сказал только:

— Ру должно быть темнее вашего настроения. Запомните.

— Что? — спросила Мэгги.

— Для гамбо. Вы же едете в Сен-Реми? Тётка ваша спрашивала про гамбо.

— Мы везём его одной женщине, — сказал я. — Люсиль Бордело.

Дюпре застыл с ложкой на полпути ко рту.

— Люсиль Бордело, — сказал он очень медленно.

— Вы её знаете?

— Знал, — сказал он. — Когда-то. Очень давно. — Он встал, отряхнул колени. — Извините, мне надо проверить пикап.

Он ушёл к машине и очень долго что-то в ней искал, хотя искать там было нечего.

— Мне кажется, — шёпотом сказала Мэгги, — тут история.

— Мне тоже кажется, — сказал я. — Но, кажется, не наша.

Сен-Реми оказался городком из тех, где в субботу на одной улице устраивают праздник, а в воскресенье на той же улице все делают вид, что ничего не было. Над площадью висели гирлянды из бумажных цветов, на сцене играл оркестр из аккордеона, скрипки и человека, который стучал ложками по собственным коленям. Пахло жареным тростником, перцем и пивом.

Нас впустили на площадь, потому что один из организаторов, толстый улыбчивый мужчина в соломенной шляпе, увидел надпись на борту и закричал на весь двор: «Марго! Это же Берта!» Через пять минут вокруг нас собралась толпа. Оказалось, что в здешних местах тётушку помнили. Старики хлопали Берту по бортам, дети лезли в окна, какая-то женщина подарила мне пирог, потому что «ты похож на неё, дорогой, у тебя тот же нос».

— Нос? — спросил я у Мэгги.

— Нормальный нос.

— Но он хотя бы мой?

— Он стремительно становится общественным достоянием.

Мы встали между лавкой с сувенирами и палаткой, где продавали жареных аллигаторов на палочке (я отказался). Мэгги разогрела Генриетту и стала готовить гамбо по рецепту. Я впервые сидел рядом и наблюдал за её работой, не прячась и не критикуя.

Она делала ру, смешивая масло с мукой на медленном огне, и стояла над ним, как над колыбелью. Помешивала, прислушивалась. Лицо у неё стало другим: не колючим, не насмешливым, а спокойным и внимательным, как у человека, который говорит с кем-то очень близким.

— Что ты слышишь? — не выдержал я.

— Как оно темнеет. — Она не оторвалась от кастрюли. — Сначала оно как песок. Потом как мёд. Потом как кофе. А когда становится как шоколад, оно просит больше тепла. Нельзя торопить. Если поторопишь, оно обидится и подгорит.

— Как у людей.

— Угу. — Она слегка улыбнулась. — Хочешь попробовать помешать?

Я хотел сказать «нет», но вместо этого взял ложку. Мэгги встала у меня за плечом и положила ладонь поверх моей руки.

— Медленно. Совсем медленно. Не думай ни о чём. Думай, как будто стоишь на берегу и ничего не ждёшь.

Мы мешали минут десять. Я перестал замечать гул площади. Только запах: ореховый, тёмный, чуть горьковатый. И чужая рука на моей руке.

— Хорошо, — сказала Мэгги. — Теперь пусть сам.

— Что сам?

— Всё. — Она убрала руку, и я вдруг заметил, что мне этого не хватает.

Люсиль Бордело оказалась высокой статной женщиной за семьдесят, с серебряными волосами, уложенными короной. Она сидела в первом ряду у сцены в кресле, украшенном лентами: «королева праздника» здесь носила звание пожизненно. Рядом с ней стоял внучок лет восьми, который дергал её за рукав и спрашивал, когда уже танцевать.

— Люсиль Бордело? — спросил я, подойдя с тарелкой гамбо. — Мы от Маргерит Рурк.

Она посмотрела на тарелку, потом на меня, и в её глазах мелькнуло что-то странное, как рябь на воде.

— Я каждый год на этом празднике открываю танцы, — сказала она негромко. — Вальс «Луизиана». И знаете, что? Я не помню, кто меня ему научил. Шестьдесят лет танцую, и не помню. Это нелепо. Шаги помню, мелодию помню. Имени нет. Как будто кто-то вынул его из головы вместе с зубом.

— Попробуйте, — сказала Мэгги, подходя с ложкой. — Пожалуйста.

Люсиль ела и смотрела на сцену. Ложка, другая, третья. Оркестр заиграл медленное вступление.

— Рене, — сказала она вдруг.

Я не сразу понял. Люсиль поставила тарелку на траву и встала, высокая и прямая.

— Рене Дюпре. Господи. Рене. Ему было девятнадцать, мне шестнадцать. У него были такие вот руки… — Она показала. — Он учил меня на заднем дворе мастерской. Говорил: «Раз-два-три, Люсиль, главное — не смотреть под ноги». А потом уехал на север, на нефтяные платформы, и не вернулся. Я думала, что он мёртв.

— Он не мёртв, — сказал я и обернулся.

Рене Дюпре стоял на краю площади, у ящика с фейерверками, с фуражкой в руках. Он выглядел так, будто пришёл на экзамен, к которому не готовился. Люсиль смотрела на него через всю площадь. Потом медленно, как королева, пошла к нему сквозь расступающуюся толпу.

— Раз-два-три, — сказала она, остановившись перед ним.

— Люсиль, — сказал он хрипло. — Я не умею больше.

— Умеешь, — сказала она и протянула руку.

Оркестр заиграл вальс.

Я никогда не видел, чтобы два пожилых человека так танцевали. Рене переступал неуклюже, с поскрипыванием, и Люсиль вела его, как капитан ведёт лодку через мель. Внучка дёргала бабушку за юбку и восторженно кричала: «Ба, ты красивая!» Площадь затаила дыхание, потом начала хлопать в такт.

— Это нечестно, — прошептал я.

— Что нечестно? — спросила Мэгги.

— Я сейчас расплачусь.

— Дуглас тебя не выдаст.

Я посмотрел на неё и вдруг засмеялся. Не так, как смеются из вежливости. Просто лопнуло что-то внутри, и из меня вылетел настоящий, громкий хохот, какого я не слышал от себя, наверное, лет десять. Мэгги посмотрела на меня удивлённо, потом тоже захохотала, схватилась за бок, а потом мы оба сидели на подножке фургона и хохотали над чужим счастьем, как два сумасшедших.

— Ты смеёшься, — сказала она, отдышавшись. — Рурк, ты смеёшься.

— Это случайность.

— Нет. Это прогресс.

В тетради появилась строка «Принято. Л. Б.» с отпечатком пальца и легким запахом ореха. А ниже — незнакомым почерком, мелкими буквами: «Передайте Марго, что она знала. Р. Д.»

Мы вернулись к фургону за полночь. Площадь уже опустела, гирлянды раскачивались от ветра. Я шёл, насвистывая, пока не увидел белую бумагу под дворником лобового стекла.

Это был официальный бланк с печатью. «Служба здравоохранения прихода Сен-Реми. Уведомление о внеплановой санитарной проверке передвижной точки общественного питания “У Марго”. Основание: поступившая жалоба. Проверка состоится в течение трёх рабочих дней. Инспектор У. Пелхэм».

— Что там? — спросила Мэгги.

— Жалоба, — сказал я и протянул ей бумагу. — Сегодня я смеялся. Видимо, за это полагается наказание.

— Кто мог пожаловаться?

Я оглядел пустую площадь. Над крышей аптеки, в свете одинокого фонаря, я вдруг уловил блеск стекла. Или мне показалось. Много чего казалось в тот вечер.

— Не знаю, — сказал я. — Но у меня есть догадка. И она носит галстук.