Зеркало

В зеркале стоял человек, которого Матей не узнавал.

Зеркало висело в комнате под Малой Страной давно, ещё с тех времён, когда у них была мать, мутное, в оловянной раме, с отслоившейся амальгамой по краям. Матей смотрелся в него каждое утро, чтобы пригладить волосы, и ни разу не задумывался, что видит. Теперь он задумался. Прядь над левым виском стала седой. Не вся голова, всего одна прядь, широкая и яркая, как мазок мела на тёмной ткани. У глаз появились тонкие лучики, которых вчера не было. Уголки рта потянулись вниз.

Ему было двадцать. Из зеркала на него смотрел человек, которому можно было дать тридцать пять.

Он вытянул руку и коснулся стекла. Лицо в отражении повторило жест, с той же растерянностью. Матей сглотнул.

— Три года, — сказал он тихо. — Всего три.

Это не был ответ. Это была попытка убедить себя.

Он взял со стола чернильницу, перо и закатал рукав. На внутренней стороне левого предплечья, от запястья до локтя, было свободное место. Он принялся писать: аккуратно, крупно, как пишут в школе. «Витек Громада. Анежка, сестра. Мама: Ярмила». Слово «мама» он вывел дважды, потому что рука почему-то дрогнула. Потом подумал и добавил: «Колыбельная — про серого волка». Пока писал, чувствовал странное, почти физическое облегчение, как у человека, который прячет деньги в надёжное место.

Облегчение продлилось до обеда. К вечеру, когда он, вспотев над ступкой, потёр лоб и перевёл взгляд на руку, строки на коже расплылись в бурые полосы. Он поднёс предплечье к свече. Имена ещё читались, но уже плохо, как будто надпись сделал кто-то другой, кто торопился.

А утром Матей понял, что имя «Ярмила» не вызывает в нём ровным счётом ничего. Он прочёл его глазами, но оно не отозвалось. Слово, как чужая монета.

Витек пришёл к вечеру, как обычно, с пирогами и новостями. Он, не глядя, бросил на лавку узелок и открыл рот, чтобы что-то рассказать, но остановился на полуслове.

— Матей.

— Что?

— Ты… — Витек подошёл ближе и взял его за подбородок, как берут лошадь, оценивая зубы. — Что у тебя с волосами?

— Ничего.

— Седые. Ты что, красил?

— Не говори глупостей.

— Тогда что? — Витек отпустил его и отступил на шаг. Веснушчатое лицо стало необычно серьёзным. — Это колдовство, да? Это из-за него? Ты стареешь.

— Я не старею.

— Матей, у тебя морщины.

— Это усталость, — сказал Матей и услышал, как ровно звучит его голос. — Работы много. Мастер гоняет без отдыха. Мне всего двадцать, Витек, ты же знаешь.

Он никогда прежде не лгал другу. Не мелочно, не по-детски, а так, чтобы глядя в глаза. И как ни странно, ложь далась легко, как легко открывается хорошо смазанная дверь.

Витек смотрел на него долго.

— Ты пишешь на руках, — сказал он наконец и ткнул пальцем в разводы на коже. — Зачем ты пишешь на руках?

— Чтобы не забыть мелочи по работе.

— Моё имя там тоже?

Матей промолчал. Витек кивнул, будто получил ответ, и взял узелок.

— Я не буду приставать, — сказал он. — Но ты знаешь, где меня найти. Если понадобится. Если вспомнишь.

Он ушёл, не обернувшись. Дверь закрылась. Матей долго стоял, глядя на стол, где остался один пирог, и ему вдруг ужасно захотелось побежать следом, всё рассказать и расплакаться. Но тут же к горлу подступило другое чувство, жадное и упрямое: ещё год, ещё один, и он пойдёт дальше, и всё станет понятно.

Он решил не ходить.

В конце месяца городской совет Старого Города устроил приём в большом зале ратуши. Повод был помпезный: в Прагу приехал посол из Венеции с дарами для императора, и город, как всегда, желал показать себя щедрым и образованным. Мастеров с Златой улички, как и всех, кто хоть что-то значил в ремёслах, пригласили поприсутствовать. Кралик отказался. Он сказал Матею: «Иди сам. Но не показывай ничего лишнего». Матей кивнул и всю дорогу к ратуше повторял эту фразу, как заклинание, понимая, что нарушит её при первой возможности.

Зал был огромен и ослепителен. Сотни свечей в бронзовых люстрах, вино в серебряных кубках, шёлк, бархат, золотые цепи. Купцы и цеховые старшины толпились у столов, обсуждая цены и слухи. Где-то играли лютни. Матей, в единственном приличном кафтане, ощущал себя щенком среди породистых псов, но, странное дело, не смущался. Голоса камней в стенах ратуши наполняли его чувством, которого не могли дать ни золото, ни титулы: он знал то, чего не знал никто в этой комнате.

Он взял кубок и прислонился к колонне. Колонна была старой, из песчаника, и она жаловалась. Тихо, как жалуются старые люди, что в доме стало холодно. Матей улыбнулся.

Рядом кто-то громко рассмеялся. Группа молодых писарей и подмастерьев, подвыпивших и дерзких, окружила его, и один, высокий и румяный, ткнул пальцем в его седую прядь:

— Эй, алхимик! Говорят, вы там на Златой уличке золото варите. Покажи фокус! У нас тут спор вышел: кто-то утверждает, что вы шарлатаны.

Они хохотали. «Не показывай ничего лишнего», вспомнил Матей. Но вино было сладким, а он был слишком молод, чтобы отказаться от возможности произвести впечатление.

— Фокус? — сказал он. — Извольте.

Он поднял глаза к люстре. Сотня свечей горела над головами, ровным, спокойным светом. Матей мысленно попросил: «Погаснуть». Не заставил, а попросил, как просят друга. Пламя дрогнуло. Свечи погасли разом, все, одна за другой, волной, и зал погрузился в полумрак. Раздались вскрики. Кто-то охнул.

Он подождал ровно три удара сердца и попросил снова. Свечи вспыхнули. Не как обычно, мягко, а вдруг, ярко, всей сотней сразу, и огонь над ними пошёл колеблющимися цветными кольцами, красным, золотым, зелёным, как радуга в тумане.

Зал замер. Потом кто-то захлопал, нерешительно, а следом нахлынул шум, смех, аплодисменты, возгласы. Писари побелели. Высокий румяный отступил на шаг и перекрестился.

Матей поклонился, слегка пьяный от собственного триумфа, и обвёл взглядом зал. Это был его миг.

И в этот миг он увидел человека.

Тот стоял в дальнем углу, у окна, один, в стороне от шумной толпы. Человек был невысок, строен, лет, на глаз, тридцати пяти, в чёрном бархате без украшений, кроме тонкой серебряной цепи на шее. Лицо у него было красивым и неподвижным, как у статуи, а глаза внимательными, ясными и очень спокойными. Он не аплодировал. Он смотрел на Матея так, как смотрят на редкую вещь, которую давно искали, а теперь нашли.

Он поднял бокал. Едва заметно, на самую ширину ладони, с лёгкой, вежливой улыбкой.

Матей почувствовал, как радость внутри него качнулась и замерла, и под ней, как под тонким льдом, открылась холодная чёрная вода.

Он не знал, кто это. Но узнал то, как смотрит человек, который уже посчитал, сколько ты стоишь.