Запертая картотека

Извинение Кэтрин оказалось именно таким, какого Флоренс и ожидала: коротким, деловым и почти неслышным.

— Я ошиблась. Прости.

Найджел кивнул, не глядя на неё. Никто не знал, что делать дальше с этим извинением, поэтому Флоренс предложила то, что всегда предлагала мама, когда в доме становилось слишком тесно от слов:

— Пойдёмте поужинаем. В «Королевский дуб». Как раньше.

В пабе ничего не изменилось за двадцать лет — ни почерневшие балки, ни «пирог дня» с мясом и элем. Старый Роджер узнал их сразу, принёс три пинты за счёт заведения и сказал, что Маргарет была лучшим человеком в Литл-Эшфорде. Они сели за тот же столик у камина, где когда-то праздновали шестнадцатилетие Найджела.

— Мама знала, — сказала Флоренс, когда принесли пироги. — О тебе, Найдж. О том, что у тебя трудно с деньгами.

Найджел замер с вилкой в руке.

— Говорила прошлым Рождеством, что у тебя в голосе что-то такое, как тогда, когда тебя исключили из колледжа, а ты три недели делал вид, что ходишь на лекции. Она не сердилась. Ждала, пока ты сам скажешь.

Найджел долго молчал. Потом вытащил из кармана сложенный лист с красной полосой и положил на стол между тарелками.

— Одиннадцать тысяч, — сказал он. — Не сто двадцать. Но я тоже ей врал. До самого конца.

Кэтрин прочла письмо. Флоренс видела, как в лице сестры что-то меняется — не осуждение, что-то, чему она не могла подобрать названия, что-то давнее и очень усталое.

— Почему ты не сказал мне? — тихо спросила Кэтрин. — Я могла бы помочь.

— Потому что ты посмотрела бы на меня так, как посмотрела сегодня.

Кэтрин открыла рот и закрыла его. А потом сделала то, чего Флоренс не видела от неё лет двадцать: протянула руку через стол и на мгновение положила её на ладонь Найджела. Лишь на мгновение. Но он не убрал руку.

Домой они вернулись в половине десятого. Дом стоял тёмный, только фонарь над крыльцом, который мама включала по таймеру, бросал на гравий жёлтое пятно.

Флоренс шла последней и первой заметила, что дверь папиного кабинета открыта.

Она помнила, что перед уходом нарочно её закрыла — после утреннего визита Дерека.

— Кто-нибудь из вас заходил в кабинет перед пабом?

Кэтрин и Найджел покачали головами.

Флоренс включила свет. На первый взгляд — ничего. Но у картотеки на полу лежала стружка серой краски, тонкая, как чешуйка. Флоренс присела. Вокруг замочной скважины на верхнем ящике металл был поцарапан — свежо, до блеска, несколькими короткими нервными штрихами.

— Найдж, — позвала она. — Посмотри.

Брат присел рядом и провёл пальцем по царапинам, как провёл бы по доске, проверяя на задиры.

— Свежие, — сказал он. — Часа два, не больше. Кто-то пытался открыть шпилькой или тонкой отвёрткой. Не вышло — замок армейский, такие просто так не поддаются.

— Двери были заперты? — Кэтрин уже стояла у окна, проверяя задвижки. — Входная? Задняя?

— Входную я запирал, — сказал Найджел. — Заднюю… не помню.

Задняя была заперта. Окна — тоже. Никаких следов взлома.

— Значит, у кого-то есть ключ от дома, — очень спокойно сказала Кэтрин. Это спокойствие Флоренс помнила с детства: так сестра говорила, когда ей было по-настоящему страшно.

Три ящика, один общий замок наверху. Кэтрин дёрнула каждый — ни один не поддался.

— Надо найти ключ, — сказала Флоренс.

— Я могу открыть, — сказал Найджел. — Высверлить цилиндр, пять минут работы.

— Нет. — Кэтрин ответила так быстро, что оба на неё посмотрели. Она отвела глаза. — То есть… давайте сначала поищем ключ. Мама не выбрасывала ключи. Он где-то здесь.

Флоренс видела, что сестра чего-то недоговаривает. Видела, как рука Кэтрин невольно коснулась кармана джинсов. Но сил спорить уже не осталось.

Они искали до полуночи: в папином столе, в маминой шкатулке с пуговицами, в жестянке из-под печенья с ключами от всего на свете. Ни один не подошёл.

Когда брат и сестра ушли спать, Флоренс осталась в кабинете одна. Села в папино кресло и посмотрела на картотеку.

Мама почти сорок лет прожила с папой в этом доме, вырастила с ним троих детей, похоронила его семь лет назад под старым тисом на церковном кладбище. И всё это время в углу его кабинета стоял запертый шкаф, куда — Флоренс вдруг была в этом уверена — папа ни разу не заглядывал. Потому что человек, который семь лет не трогает неоконченную шахматную партию, чтобы не нарушить последний ход, не стал бы отпирать чужие тайны. Даже тайны жены.

Даже — особенно — тайны жены.

Флоренс выключила свет и пошла к лестнице. Уже на первой ступеньке она вспомнила: папа никогда не закрывал дверь своего кабинета. Никогда. Говорил, что закрытые двери — для людей, которым есть что скрывать.

А мама, когда он умер, закрывала эту дверь каждый день. И, как теперь понимала Флоренс, не потому, что ей было больно туда заходить.

Она что-то там охраняла.

И кто-то, у кого был ключ от их дома, только что попытался это забрать.