Женщина в чужой короне

Она вышла в четыре утра, не разбудив ни Шона, ни Риса. Дверь хижины скрипнула всего раз, и Дара замерла на пороге, прислушиваясь, но в доме по-прежнему ровно посапывали двое мужчин. Снаружи было так тихо, что собственные шаги казались чужими.

Туман лежал на склонах плотно, как мокрая шерсть. Озеро Дара нашла по звуку: оно всё время тихо плескалось о камни, словно кто-то невидимый ворочался во сне. Тропа к воде спускалась по осыпи, скользкой от ночного дождя. Она шла осторожно, ставя ногу ребром ботинка, как учила клиентов, и на пятом повороте поняла, что не взяла ни фонаря, ни шеста. Рука сама потянулась к карману, где обычно лежал налобник Эйдана, но тот остался в рюкзаке.

Берег был узкий, каменистый, шагов в двадцать длиной. Дальше вода уходила в белое молоко, и невозможно было понять, где кончается озеро и начинается небо. Дара остановилась у самой кромки и долго стояла, глядя на ровную неподвижную гладь.

— Ты пришла одна, — сказал голос из тумана. — Умница.

Из белой пелены, шагах в десяти от берега, вышла женщина.

Она шла по воде. Точнее, над водой: под её ногами не расходились круги, и подол длинного тёмного плаща не мок, как будто озеро стелилось перед ней ковром. Она была высокая, почти на голову выше Дары, и очень тонкая, и в сером утреннем свете её лицо казалось выточенным из холодного камня, красивое и усталое, с лёгкими тенями под глазами. Волосы цвета инея падали на плечи. А на голове у неё была корона.

Дара видела в музеях и короны, и диадемы, и обручи кельтских вождей, и всегда думала, что это просто красивые вещи. Эта была другая. Тонкая сеть серебряных веток, сплетённых в неровный венец, с редкими белыми ягодами-жемчужинами. Корона не лежала на голове женщины, она давила. На высоком белом лбу виднелась красная полоса, как от слишком тугой шапки. Было видно, что она носит её давно, привычно и без радости, как носят чужие башмаки, которые не успели разносить.

— Мэйрин, — сказала женщина и остановилась в двух шагах от Дары, у самой кромки воды. — Так меня зовут здесь. Дома звали иначе, но дома у меня давно нет.

— Вы с парома, — сказала Дара. — Вы говорили, что слышите.

— Слышу. — Мэйрин улыбнулась, и от улыбки у неё чуть дрогнули углы губ. — Всё, что сказано в камне. Всё, что сказано рядом с камнем. Всё, что ты шептала в свою пустую кухню. Ты ведь знаешь, что они повторяют, когда ты готова услышать. Я просто умею слышать раньше.

Дара почувствовала, как у неё холодеют ладони.

— Зачем вы здесь?

— Затем, что ты идёшь по моей земле и платишь моим налогом. — Мэйрин протянула руку в сторону озера, и туман послушно разошёлся, открыв кусок тёмной воды. — Сядь. Я не кусаюсь. Мне просто нужно поговорить, пока твои мужчины спят.

Дара не села. Мэйрин, кажется, не обиделась.

— Тогда стоя. Слушай. Эти камни, все тридцать, были когда-то одним целым. Рядом с каждым жил хранитель, и вместе они держали то, что вы называете памятью. Не вашей, а земли. Всего, что было сказано и пережито на этих холмах. Корона, — она чуть тронула серебряные ветки пальцами, — это замок. Тот, кто носит её, слышит всё. Тот, кто слышит всё, может это перекладывать. Брать у одного, давать другому. Не вещь, не золото, — воспоминание.

— Вы забираете их, — сказала Дара. — Те кусочки, что я оставляю.

— Беру, — сказала Мэйрин без тени стыда. — Не я. Корона. Мне приходится. Я не хотела, чтобы так было. Она досталась мне от прежней хозяйки, когда та устала. — Она помолчала. — И я тоже устала. Но ей я не могла отказать.

Слова были выверены, спокойны и странно похожи на правду. Дара нахмурилась. Что-то в этой логике было неверным, как неверный шаг на скале, и она не могла понять, что именно.

— Что вы хотите?

— Предложить сделку. — Мэйрин сложила руки перед собой. — Ты потеряла человека. Я могу вернуть его.

Дара не дышала.

— Не так, как ты думаешь. Не из земли и не из камня. Он не ушёл далеко. Эйдан здесь. Ты слышала его вчера. Он не просто эхо, он живёт в камне, пока камни помнят. А они будут помнить, пока корона цела. Я могу позволить ему вернуться. Вернуться по-настоящему, дышать, говорить, стоять рядом. Мне нужно взамен совсем немного.

— Что?

— Всё, что ты о нём помнишь.

Тишина легла на озеро. Где-то в тумане плеснула рыба.

— Ты не потеряешь его, — тихо продолжала Мэйрин. — Он будет рядом. Но ты забудешь, что был день на гребне. Забудешь верёвку. Забудешь, что ты его не удержала. Он будет живым Эйданом, а ты будешь той, кто никогда не теряла напарника. Никакой вины. Никаких ночей у окна. Никакого Шона, который смотрит на тебя, как на виноватую.

Слова текли ровно, гипнотически, и Дара слышала в них свои мысли, вывернутые наизнанку. Она хотела сказать «нет». Хотела всей душой. Но тело стояло на месте, и в нём что-то отзывалось на каждое слово, как отзывается больное колено на смену погоды.

— Вы заберёте всё, что я о нём помню, — повторила она медленно. — Первую встречу. Его смех. Как он пел в машине фальшиво. Как закинул мне на плечо куртку, когда я замёрзла на Бен-Баллене. Всё.

— Всё, что причиняет боль, — мягко поправила Мэйрин. — Остальное он вернёт тебе сам.

— А если я откажусь?

— Тогда ты дойдёшь до Карнака, и там заплатишь. Только заплатишь не тем, чем рассчитываешь. — Мэйрин склонила голову набок. — Ты ведь уже поняла, что камни берут то, что лежит ближе к руке. Чем ближе к концу, тем больше они берут. К последнему камню у тебя не останется ничего. Ни воспоминаний о нём, ни его голоса, ни своего лица. Я предлагаю тебе обменять пустоту на живого человека.

Дара смотрела на неё. Корона на высоком лбу Мэйрин слабо мерцала, и в тот миг, когда ветер чуть сдвинул прядь седых волос, Дара заметила на коже под серебряными ветками тонкую сеть трещин, словно лёд на мелкой луже. Ей показалось, что корона не только давит, но и разъедает. Что женщина, стоящая перед ней, может быть так же измучена, как она сама.

Но следом пришла другая мысль, трезвая и жёсткая, из тех, что спасали её на скале. Мэйрин не сказала главного. Она рассказала про цену, но ни слова не сказала про гарантии.

— Покажите, — сказала Дара. — Если вы можете, покажите мне его сейчас. Хоть на минуту.

Мэйрин на мгновение замерла. Потом улыбнулась, на этот раз по-настоящему, будто Дара сказала что-то очень приятное.

— Хорошо. Смотри.

Она подняла руку. Туман на озере дрогнул, пошёл рябью, и в нём, в тридцати шагах от берега, проступил силуэт. Человек стоял по колено в воде спиной к ним и смотрел на дальний берег. Жёлтая куртка. Плечи слегка ссутулены. Рука привычно сунута в карман. Дара узнала куртку, узнала поворот головы и не стала думать.

— Эйдан!

Она сорвалась с места и вбежала в воду. Холод ударил по лодыжкам, по коленям, перехватил дыхание. Она шла, пробиралась, хлюпала, не чувствуя ни ног, ни дна, и только кричала, кричала его имя, и фигура впереди медленно оборачивалась…

Лица не было. Только белая пустота, как чистый лист, и жёлтая куртка, расползающаяся клочьями тумана. Секунду спустя на воде не осталось ничего.

Дара остановилась, по пояс в озере, дрожа всем телом. Позади спокойно говорила Мэйрин:

— Видишь? Я могу. Но живым он станет, только когда у него будет место. А место это — твоя память.

Она с трудом выбралась на берег. Зубы стучали. Мэйрин смотрела на неё с неожиданным состраданием.

— Тебе нужно время, — сказала она. — Хорошо. Я даю тебе срок до зимнего солнцестояния. Не торопись, но и не стой. И не говори хранителям, зачем ты пришла. Они расскажут тебе слишком много и слишком мало.

— Вы не причините вреда Шону?

— Мальчик мне не нужен. Он слишком громкий.

— А вы не прикоснётесь ко мне до того дня?

Мэйрин склонила голову, и Дара увидела, как сквозь белую кожу над серебряным обручем проступает красная полоса, тонкая, как порез.

— Я обещаю не отнимать у тебя того, что ты не предложишь сама, — сказала она. — Но я не могу обещать, что камни не возьмут своё. Они мне не подчиняются. Пока корона на мне.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, как человек, которому не следовало бы их говорить.

Потом развернулась, шагнула в туман и пошла, не касаясь воды. Через несколько шагов силуэт стал прозрачным, потом растворился совсем. Озеро было пустым и спокойным, как зеркало, и только круги на воде от Дариных ног расходились и расходились, ненастоящие, как кадры из старого фильма.

Она добралась до хижины, шатаясь, мокрая до нитки. Шон не спал: сидел у печки в куртке и смотрел на дверь. Увидев её, он вскочил, потом остановился.

— Где ты была?

— Купалась, — сказала Дара.

Он молчал. Рис, сидевший за столом с кружкой, медленно поднял голову, посмотрел на неё долгим цепким взглядом, потом встал и без слов поставил на печку ведро с водой.

— Переоденься, — сказал он. — Чай будет через пять минут.

Дара прошла к своей койке, сняла мокрую куртку и села, обхватив колени. Её трясло. Но не от холода. Она думала о фигуре в жёлтой куртке, которая обернулась и оказалась без лица. Она думала про «живым он станет, только когда у него будет место». Про корону, которая давит и разъедает. Про слова «я не хотела, чтобы так было».

И думала о том, что ни разу за весь этот разговор Мэйрин не спросила, чего хочет сам Эйдан. Ни разу.