Дёшево и тихо

Объявление обещало две вещи: «дёшево» и «тихо». Катла Сигурдардоттир знала по опыту, что в жизни выполняется обычно что-то одно из двух, а чаще ни то ни другое. Дом в Вестерхейме выполнил оба обещания сразу, и именно поэтому первые три дня она ему не доверяла.

Вестерхейм стоял на Аляске, так далеко на севере, что на карте его приходилось искать, прищурившись и мысленно извиняясь перед соседними городами за то, что они такие большие. Четыреста жителей, один магазин, одна заправка, одна школа с одним учителем физкультуры, который по совместительству водил школьный автобус и вёл кружок вязания. Основали городок в конце девятнадцатого века исландцы и норвежцы, которые, судя по всему, решили, что если уж страдать от холода, то лучше подальше от родственников. Об этом Катле рассказал водитель маленького автобуса из аэропорта, пока вёз её по единственной дороге и ни разу не оторвал взгляд от лобового стекла.

— Исландка? — спросил он, услышав её фамилию.

— Наполовину. Остальное — Сиэтл.

— Тогда вам здесь понравится. — Он подумал. — Или нет. Тут либо сразу, либо никогда.

Катла кивнула, как кивают люди, которым только что сообщили прогноз погоды на чужой планете.

Дом стоял на самой окраине, там, где улица переставала притворяться улицей и становилась тропой к холму. Холм назывался Хаугур, что по-исландски значит «курган», и выглядел так, будто кто-то огромный накрыл землю одеялом и забыл забрать. Дом был двухэтажный, тёмно-красный, с белыми наличниками и крыльцом, на котором кто-то давно и аккуратно протёр ступеньку. Не по краю, а ровно посередине, как протирают ступеньки те, кто ходит по ним каждый день много лет подряд.

Ключ ей передала Мэйбл Лундгрен, хозяйка единственного магазина, она же, как выяснилось, почтальон, управляющая недвижимостью и человек, которому звонят, когда в городе что-то случается, но не знают, кому именно. Мэйбл было около семидесяти, у неё были острые серые глаза и вязаная жилетка с оленями, и она изучила Катлу так, как изучают товар на витрине, который может оказаться не тем, чем кажется.

— Платить первого числа, — сказала Мэйбл. — Дрова за сараем. Печь на кухне не трогать, она старше нас обеих и обидчивая.

— А соседи? — спросила Катла, потому что в объявлении об этом ничего не говорилось, а к соседям она относилась с осторожностью, как к грибам. — Они шумные?

Мэйбл помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза стала заметной.

— Тихие, — сказала она. — Очень тихие.

Катла хотела уточнить, какие именно, потому что ближайший дом, который она видела из автобуса, стоял в километре, но Мэйбл уже перекладывала на прилавке баночки с вареньем, и разговор был закончен.

В доме было чисто. Подозрительно чисто для места, которое пустовало с самой осени: на подоконниках ни пылинки, в сахарнице сахар, в шкафу выстиранные полотенца, сложенные уголком, как в гостинице, где за этим следят. Катла обошла комнаты, потрогала стены, заглянула в шкафы, убедилась, что привидений в видимом диапазоне нет, и решила, что дом просто хорошо воспитан.

Это было в понедельник. К четвергу она распаковала вещи, купила по списку Мэйбл всё необходимое, включая лопату, о назначении которой пока только догадывалась, и приготовилась работать. Работа у неё была простая и не слишком романтичная: издательство в Сиэтле заказало двенадцать иллюстраций к детской книге «Лис, который боялся темноты». Катла прочитала название в письме и подумала, что вселенная иногда шутит слишком в лоб.

Она устроилась у окна второго этажа, где стол стоял так, будто его туда поставили заранее, зная, что именно здесь будет работать человек, которому нужен свет. Разложила карандаши, акварель, три банки туши. Достала лист плотной бумаги, провела линию, потом ещё одну и вдруг поняла, что напевает. Тихо, почти не размыкая губ, какую-то мелодию, которую не слышала много лет и не смогла бы назвать, если бы её спросили. Мелодия поднималась и опускалась, как дыхание спящего ребёнка. Катла остановилась и прислушалась к самой себе. Она не помнила, чтобы когда-нибудь учила эту песню. Но руки знали, куда она идёт, и она пожала плечами и продолжила рисовать.

К полуночи у неё был готов лис. Не такой, как у других иллюстраторов, с глазами-пуговицами и пушистым хвостом, а тонкий, настороженный, с большими ушами, которые слушали темноту. Она посмотрела на него долго, потом на часы, потом на пустую банку из-под кофе и пошла спать, не убрав со стола ни единой кисти. В этом была её единственная настоящая привычка: она всегда оставляла работу открытой, как будто боялась, что закрытая работа не вернётся.

Утром она спустилась на кухню за чаем и остановилась на пороге.

Чашки стояли на полке. Это само по себе не было странным. Странным было то, что вчера она расставила их как попало, как человек, который приехал недавно и ещё не решил, где ему жить, а сейчас они стояли в ряд, от самой тёмной до самой светлой: синяя с отбитой ручкой, зелёная, жёлтая, белая. Между ними не было ни одной щели. Как будто кто-то очень старательный, но очень стеснительный провёл здесь ночь и ушёл на цыпочках.

— Окей, — сказала Катла вслух. — Это я, наверное, во сне. Я иногда расставляю вещи во сне.

Она не расставляла вещи во сне никогда. Но объяснение было удобным, и она им воспользовалась.

Наверху, в мастерской, на столе стояла банка с чёрной тушью. Катла взяла её, чтобы долить воды в палитру, и потом ещё долго держала в руках, не донеся. Тушь была зелёной. Не серо-зелёной, не грязно-зелёной, а глубокого, чистого, лесного зелёного, того самого цвета, которым в детстве ей хотелось раскрасить всю зиму. Она открыла крышку, понюхала, макнула кончик кисти и провела линию на полях. Линия легла на бумагу зелёной, густой и совершенно живой.

— Так, — сказала Катла. — Хорошо. Пока что это просто странно.

Она позвонила в Сиэтл, отцу, потому что воскресный звонок пропустила, а отец был единственным человеком на свете, с которым можно было говорить о бытовых проблемах в бытовом тоне. Отец, инженер, спокойно выслушал про чашки и тушь и сказал, что в старых домах бывает конденсат, химические реакции и, возможно, неисправная проводка. Катла сказала, что чашки не меняются местами от конденсата. Отец сказал, что это зависит от конденсата. Они договорились, что она проверит проводку.

День прошёл, как проходят дни у людей, которые твёрдо решили ничего не замечать. Она нарисовала вторую иллюстрацию, лису в снегу, и пока рисовала, снова напевала ту самую мелодию, и снова поймала себя на этом только когда закончила. Пошёл снег, первый в этом сезоне, мелкий и сухой, как соль. Вечером она налила себе молока в блюдце, потому что почему-то захотелось именно в блюдце, поставила его на кухонный стол и ушла наверх, забыв про него.

Проснулась она в третьем часу ночи от звука.

Это был очень тихий звук. Не скрип половицы и не вой ветра, которых в таком доме полагалось бы ждать. Это был звук, с которым фарфор осторожно ставят на дерево, чтобы не разбудить того, кто спит. Катла полежала, слушая, как внутри неё очень разумно спорят две женщины: одна советовала накрыться одеялом с головой, другая предлагала спуститься вниз с лопатой. Победила, как обычно, третья, самая упрямая, которая просто встала и пошла.

На кухне горел только огонёк под чайником, который она не включала. Блюдце с молоком стояло на столе, нетронутое. Рядом с ним, на чистой салфетке, лежала её кисть, мягкая соболиная кисть номер два. Та самая, которую она искала с самого Фэрбенкса, перерыла в аэропорту все карманы, оплакала и мысленно похоронила. Кисть была вымыта, высушена и положена аккуратно, шерстинками к стене, как кладут вещь, которую возвращают с уважением.

Катла стояла и смотрела на кисть. Потом на блюдце. Потом очень медленно, как смотрят на дверь, за которой может оказаться чья-то правда, в сторону печи.

За печью кто-то вежливо кашлянул.