Доска

В магазине канцтоваров на углу продавщица спросила, для чего мне пробковая доска, и я, не моргнув глазом, ответил: «Рецепты». Она понимающе кивнула, как будто это была самая обычная просьба на свете, хотя, если вдуматься, мужчина тридцати четырёх лет, который за всю жизнь готовил дома максимум омлет, покупающий доску метр на метр «для рецептов», должен вызывать хотя бы лёгкое подозрение. Но нет. Никто никогда меня ни в чём не подозревает. Это, признаю честно, немного обидно на фоне того, сколько усилий я вкладываю в подозрения по отношению к другим.

Доска заняла всю свободную стену в кабинете, который на самом деле является чуланом с окном, но звучит солиднее как «кабинет». Я повесил её криво, выровнял с третьей попытки и приколол первую вырезку — распечатанную статью о «мстителе с зонтиком» на Хай-стрит — ровно в центр.

Именно в этот момент в дверь постучала Поппи.

Тут нужно короткое отступление про Поппи Синклер, потому что дальше она будет появляться слишком часто, чтобы обходиться простым «коллега». Мы работаем на одном этаже в компании, которая называет себя «решениями в сфере цифровой логистики», хотя по факту мы просто разбираемся, почему очередная партия заказов застряла на таможне в Дувре. Поппи сидит через два стола от меня, обладает раздражающе трезвым взглядом на вещи и единственная во всём офисе умеет пользоваться степлером так, что он не заедает.

Именно за степлером она и зашла — я одолжил его на прошлой неделе под предлогом «срочного отчёта» и, как выяснилось, забыл вернуть, — и застала меня посреди процесса пришпиливания четвёртой вырезки.

— Дейв, — сказала она тем тоном, каким обычно говорят «пожар» или «твоя рубашка расстёгнута». — Это что?

— Ничего, — сказал я, вставая перед доской с раскинутыми руками, что, задним числом признаю, сделало доску только заметнее.

— Это стена преступника из детективного сериала.

— Это стена рецептов.

— Дейв, я вижу распечатку статьи «Кто такой Серый Зонт?» и рядом с ней твоё расписание отмен, — она наклонила голову. — Написанное красной ручкой. С восклицательными знаками.

Отрицать было бессмысленно. Красные восклицательные знаки — моя слабость, я это признаю, они появляются сами собой, когда я взволнован, примерно как у других людей появляется сыпь.

Я сдался и рассказал ей всё: про семь отмен, про совпадение с новостями, про ссадину на скуле, про грязь на коврике, про стремянку с царапиной, которую я, честно говоря, до сих пор берегу в кладовке как вещественное доказательство номер один.

Поппи слушала молча, скрестив руки, с лицом человека, который взвешивает две возможности: вызвать мне скорую психиатрическую помощь или налить себе чаю. Она выбрала чай — свой любимый компромисс между вежливостью и осуждением.

— Ладно, — сказала она, вернувшись из кухни с двумя кружками. — Допустим, чисто гипотетически, теоретически, только для того, чтобы закрыть тему и больше к ней не возвращаться. Твой сосед — тайный супергерой.

— Спасибо, что подыгрываешь.

— Я не подыгрываю. Я провожу мысленный эксперимент, после которого мы оба идём домой и живём нормальной жизнью. Итак. Зачем страховому агенту быть супергероем?

Я задумался. Хороший вопрос, признаю. У меня не было ответа лучше, чем: «А почему бы и нет?», что прозвучало значительно менее убедительно вслух, чем в моей голове.

— Может, у него травма детства, — предположил я. — Может, кого-то из родных ограбили. Может, ему просто скучно оформлять полисы страхования от наводнений.

— Или, — сказала Поппи, отпивая чай с видом человека, который вот-вот скажет что-то разумное, — он просто ужасный человек, который постоянно врёт про работу, потому что у него есть любовница, вторая работа в баре или пристрастие к покеру, и всё это гораздо более статистически вероятно, чем плащ и зонтик.

Это была разумная мысль. Я отказался её признавать.

— Тогда объясни грязь на коврике.

— Он выгуливал чужую собаку.

— В девять вечера? В будний день?

— Дейв, — сказала она со вздохом, который я уже научился распознавать как «сейчас я скажу что-то, о чём позже пожалею», — покажи мне расписание отмен ещё раз.

Я показал. Она изучала его дольше, чем требовалось для простого «нет, ты сумасшедший», и это меня — не буду скрывать — воодушевило.

— Ладно, — сказала она наконец. — Пять из семи вечеров совпадают с новостными сюжетами. Это… статистически неудобно.

— Спасибо!

— Я не сказала, что ты прав. Я сказала, что это неудобно. Есть разница.

Мы просидели ещё час, составляя календарь совпадений на обратной стороне старого постера с корпоративной вечеринки, и когда Поппи наконец ушла — забрав, к слову, свой степлер, — она у самой двери обернулась и произнесла фразу, которую я потом запишу на доску отдельной карточкой, потому что она удивительно точно описывает всё, чем мы с этого дня будем заниматься:

— Я не обвиняю твоего соседа в тайной борьбе с преступностью, Дейв. Я просто говорю, что готова задать вместе с тобой очень много наводящих вопросов про его график стирки.

Я улыбнулся так широко, что мне стало стыдно.

— Значит, договорились, — сказал я. — В понедельник — прачечная.

Она застонала, но не сказала «нет». В нашей с ней истории дружбы это всегда было самым надёжным индикатором того, что план уже запущен.

Когда за Поппи закрылась дверь, я ещё какое-то время стоял перед доской один, разглядывая своё творение. Три вырезки, расписание отмен, список нестыковок и одна кривая стрелка, которую я нарисовал маркером от слова «стремянка» к слову «когти», — стрелка получилась настолько неубедительной, что я едва не стёр её от стыда за собственный почерк криминалиста-любителя.

Я подумал, не слишком ли я увлёкся. Потом подумал, что человек, который всерьёз задаётся вопросом «не слишком ли я увлёкся», уже давно перешёл черту, за которой ответ всегда «да», но это никого не останавливает.

В десять вечера снизу донёсся привычный звук: скрип половицы в прихожей Найджела. Я лежал в постели, слушал этот звук — на этот раз внимательнее, чем когда-либо, — и пытался понять, есть ли в нём что-то другое. Более осторожное. Более… тренированное.

Звук был ровно таким же, как всегда. Обычная старая половица в обычном старом доме.

И тем не менее я встал, подошёл к доске в темноте, включил маленькую настольную лампу и дописал внизу, под всеми остальными записями, новую строчку, специально мелким почерком, будто это могло сделать её менее безумной: «Понедельник. Прачечная. 19:00».

Потом я всё-таки лёг спать, и мне приснился сон, в котором Найджел в маске вручает мне зонтик и говорит «добро пожаловать в команду», а я отвечаю «спасибо, но у меня уже есть работа», и мы оба чувствуем себя неловко. Утром я решил, что это, вероятно, лучший индикатор того, что мне нужно меньше кофеина после восьми вечера — но записывать это на доску не стал. Даже я умею проводить черту где-то между «уликой» и «содержанием сна».

Где-то, впрочем.

На следующее утро, по дороге на работу, я снова прошёл мимо двери Найджела. Она была приоткрыта — он как раз выносил мусор, в спортивных штанах и с кружкой чая в руке, выглядя максимально не как тайный мститель, а максимально как человек, у которого закончилось молоко и который расстроен именно этим фактом больше, чем всей мировой преступностью вместе взятой.

— Доброе утро, — сказал он с обычной своей вежливостью. — Извини ещё раз за вчера. На следующей неделе точно наверстаем.

— Ничего страшного, — ответил я, изучая его лицо на предмет синяков, ссадин или любых иных следов ночного героизма, и не находя ничего, кроме лёгких кругов под глазами, которые с тем же успехом могли объясняться плохим сном, сериалом до трёх ночи или, чисто гипотетически, остановленным ограблением ювелирного магазина.

— Как прошёл вечер? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, а не как первая строчка протокола допроса.

Он на секунду замер — ровно на секунду дольше, чем требовалось для такого простого вопроса, — и ответил:

— Тихо. Ничего интересного.

За его спиной, у мусорных баков, я заметил край серого плаща, торчащий из чёрного пакета для мусора. Порванный на локте.

— Хорошо, — сказал я, и мы оба разошлись по своим обычным утренним делам — он к мусорным бакам, я на автобусную остановку, — каждый унося с собой ровно ту версию этого разговора, которая была ему нужна.