Долина Лорел

Дорога к винограднику всегда начинала пахнуть по-особенному ровно за три поворота до ворот — сухой травой, пылью и чем-то смутно виноградным, хотя я прекрасно понимала, что это невозможно почувствовать на таком расстоянии. Наверное, это была просто память, притворяющаяся запахом. Городская я, привыкшая к запаху выхлопных газов и чужого парфюма в лифте, каждый раз забывала, насколько остро реагирует на этот конкретный поворот дороги — резкий укол в груди, будто тело помнило дорогу лучше, чем голова.

Я остановила машину у старого дома и какое-то время просто сидела, глядя на него сквозь лобовое стекло. Двухэтажный, белый, с покосившейся террасой, на которой бабушка держала кресло-качалку и подозрительно много горшков с геранью — она утверждала, что герань отпугивает комаров, хотя я подозревала, что настоящая причина была проще: ей просто нравился цвет. Дом выглядел ровно так же, как в моём детстве, если не считать того, что теперь в нём никто не жил, и от этого «ровно так же» становилось только больнее.

Дверь оказалась не заперта — здесь, в долине Лорел, никто никогда не запирал двери, что городская я находила одновременно очаровательным и вызывающим лёгкую панику. Внутри пахло пылью, старым деревом и очень слабо — бабушкиными духами, будто дом ещё не успел забыть, кто здесь хозяйка. На вешалке в прихожей всё ещё висел её плащ горчичного цвета, тот самый, в котором она провожала меня к машине каждый раз, когда я уезжала обратно в город, стоя на крыльце, пока я не скрывалась за поворотом.

Я прошла через гостиную, провела пальцем по крышке рояля, на котором никто не играл лет пятнадцать — с тех пор, как мама перестала приезжать сюда на лето вместе со мной, — и остановилась у каминной полки, где стояли фотографии в разномастных рамках. Бабушка на винограднике в тридцать лет, в перепачканных землёй перчатках и с выражением лица человека, который точно знает, чего хочет от жизни. Я в пять лет, стою на табуретке рядом с давильным чаном, красная от виноградного сока по локоть. Мама и папа на моей выпускной церемонии, оба уже тогда чуть более уставшие, чем полагалось родителям на таком празднике. Я задержалась на этой фотографии дольше, чем планировала, и вышла через заднюю дверь прямо к виноградным рядам, прежде чем позволила себе расчувствоваться сильнее необходимого.

Вот это никогда не менялось. Ряды лозы тянулись вниз по склону холма, аккуратные, как строчки в тетради, и в конце сентября уже начинали желтеть по краям листьев — верный знак, что урожай близко. Бабушка учила меня определять зрелость винограда на вкус, когда мне было девять, и я до сих пор помню, как она хмурилась, если я торопилась с выводами.

«Вино не терпит спешки, Клэр-медвежонок, — говорила она, стоя между рядами с закатанными рукавами и корзиной на бедре. — И люди тоже не терпят. Особенно те решения, которые определяют всю оставшуюся жизнь».

Учитывая, что мне только что дали шесть месяцев на то, чтобы кого-то поторопить под венец, я находила эту цитату особенно жестокой сейчас, задним числом — будто бабушка знала заранее, что я окажусь в ситуации, где вся мудрость мира сводится к «не спеши», а времени на «не спешить» у меня как раз и не было.

Я сорвала одну виноградину, покрутила её в пальцах и съела — терпкая, ещё не совсем готовая, но уже с намёком на сладость где-то в глубине. Где-то там, за холмом, залаяла собака, и я вдруг с необъяснимой остротой поняла, насколько сильно я скучала по этому месту — не по идее о нём, а именно по этому конкретному свету, этому конкретному запаху пыли на закате, скрипу гравия под ногами, который звучал совсем не так, как асфальт в городе.

Я прошла ещё немного вдоль рядов, туда, где начинался старый погреб — низкое каменное строение, вросшее в холм, дверь которого была заперта на замок, потому что даже бабушка признавала: некоторые вещи стоит держать под замком, если они дороги. Я не стала подходить ближе. У меня и без погреба хватало сегодня поводов для сентиментальности.

Мэгги нашла меня минут через двадцать, сидящей прямо на земле между рядами с испачканными в почве коленями джинсов, которые точно стоили больше, чем я готова была признать вслух.

— Ты выглядишь как реклама антидепрессантов, — сказала она, плюхаясь рядом со мной без всякого уважения к собственным белым кроссовкам. — «До»: сидит на земле в винограднике, размышляет о судьбе.

— Спасибо, очень поддерживающе.

— Я снова принесла вино, — сообщила она, доставая из сумки бутылку и два бокала, потому что Мэгги Ривз никогда в жизни не появлялась где-либо без подходящего к случаю инвентаря. Даже на похоронах бабушки у неё в сумочке нашлись бумажные платки трёх разных степеней мягкости — «на случай, если кому-то нужны деликатные, а кому-то попроще», как она тогда объяснила. — И бутерброды, потому что кризис на пустой желудок — это уже совсем другой уровень несчастья.

Мы просидели там до заката, обсуждая — если это можно так назвать — совершенно безумные условия завещания. Мэгги предлагала варианты один абсурднее другого: фиктивный брак с кем-то с сайта знакомств, срочный вылет в Вегас с первым встречным, публикация объявления в местной газете «Требуется муж, зарплата не предлагается, но виноградник прилагается».

— Это не смешно, — сказала я, хотя уголки губ у меня всё-таки дрогнули.

— Немного смешно, — не сдалась Мэгги. — В той степени, в какой смешно всё, что одновременно является катастрофой. Это называется чёрный юмор, Клэр, и он существует именно для таких случаев.

— Ты серьёзно предлагаешь мне выйти замуж за незнакомца из интернета.

— Я предлагаю тебе рассмотреть варианты, — уточнила она с достоинством. — Некоторые из этих вариантов, признаю, звучат лучше, чем другие.

Она обняла меня одной рукой, пахнущей вином и её обычными цветочными духами, и на мгновение я перестала быть шеф-сомелье с безупречным резюме и стала просто Клэр, которая в семь лет разбила коленку в этом самом винограднике и которую тогда тоже утешала Мэгги — сидя рядом на земле точно так же, только тогда речь шла о разбитой коленке, а не о разбитом наследстве.

— Я не знаю, что делать, — призналась я. Впервые за весь день это прозвучало не как отчаяние, а просто как правда.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она уже серьёзнее, без своих обычных шуток. — Обещаю. Я не позволю Дереку превратить бабушкину землю в посёлок с спа для йогов и клубом дегустации вин, который, я уверена, будет продавать переоценённое просекко туристам, которые даже не заметят разницы.

— Спасибо, — сказала я, и в этот момент почти поверила ей.

Небо над холмами постепенно наливалось тем глубоким оранжево-лиловым цветом, который бывает только в конце лета, когда воздух ещё тёплый, но свет уже начинает торопиться к закату раньше, чем неделю назад. Куры бабушки — теперь, видимо, куры Мэгги по умолчанию — деловито возились у своего курятника, не подозревая, что судьба всей фермы висит на волоске толщиной в шесть месяцев.

Мы досидели до темноты, пока звёзды не начали проступать над холмами одна за другой, и я впервые за весь этот безумный день почувствовала не панику, а что-то более тихое — усталую решимость. Я ещё не знала как, но я не собиралась сдавать этот виноградник без боя.

Проблема заключалась в том, что «без боя» и «без мужа за шесть месяцев» звучали как два совершенно несовместимых плана, и ни один из них не становился более осуществимым от того, что мы обсуждали его при свете звёзд и с бутылкой каберне на двоих.