Десятая остановка. Выставка без автора

Томаш никогда не думал, что собственная выставка может выглядеть так тихо.

Когда он вошёл в мастерскую с панно под мышкой и рукой Салгаду на плече, там стояло человек шестьдесят. Они стояли кучками, с бокалами, с лёгкой тревогой на лицах, как люди на вокзале, которым объявили задержку поезда без указания причины. Вино давно допили. Закуски доели. Куратор Беатриш, высокая женщина в зелёном платье, развлекала гостей рассказом про историю азулежу, который, по-видимому, повторяла уже в третий раз.

Мать заметила его первой.

Она стояла в дальнем углу, у стены, на которую повесили шесть его ранних работ: тонкие, ироничные плитки с лиссабонскими вывесками. Она держала в руках пустой бокал и смотрела на дверь так, как смотрят на дверь люди, которые много лет учили себя не ждать, но не научились.

— Томаш, — сказала она одними губами.

Он кивнул ей. Потом увидел отца, который стоял рядом, строгий и прямой, в единственном костюме. Потом сестру Катарину с её мужем. Потом дядю Мигела, который тут же поднял вверх большой палец, как человек, который никогда не сомневался.

— Дамы и господа, — сказал Салгаду, поднимая голос ровно настолько, чтобы его услышали все и никто не заподозрил, что он перебивает. — Прошу минуту внимания.

Гости обернулись. Беатриш замолчала.

— Позвольте представиться, — сказал он. — Эдуарду Салгаду, заместитель директора городской транспортной компании и владелец этого здания. Прежде всего прошу извинить за задержку. Наш герой вечера оказался в непростой ситуации. Двадцать восьмой трамвай, как вы, вероятно, слышали, сегодня остановился, и господин Рейш стал невольным заложником обстоятельств.

По залу прошёл шёпот. Кто-то сказал: «Мы слышали». Кто-то: «Это тот, что с гитарой?»

— К счастью, всё закончилось хорошо, — продолжал Салгаду. — Но этот случай заставил меня задуматься о безопасности. Как владелец, я обязан учесть, что здание старое и требует осмотра. Поэтому прошу вас, дамы и господа, сохранять спокойствие. Я предлагаю провести выставку в сокращённой форме, а затем, в целях вашей безопасности, временно закрыть помещение для комплексной проверки.

— Это что значит? — спросил дядя Мигел.

— Это значит, что здание вызывает у меня опасения, — мягко сказал Салгаду. — И я не хочу рисковать вашими жизнями.

Томаш посмотрел на мать. Она побледнела. Он знал этот взгляд: так смотрят на человека, которому доверяли, а он наконец признался, что ничего не понимает.

— Но у меня для вас хорошая новость, — сказал Салгаду и повернулся к стоящему рядом высокому худому мужчине с седыми висками и дорогим плащом. — Позвольте представить: сеньор Хавьер Бальестерос, коллекционер из Мадрида. Он давний друг нашего города и большой почитатель азулежу. Сегодня он любезно согласился присутствовать на открытии.

Человек в плаще слегка поклонился, и у Томаша где-то под рёбрами сжался узел. Бальестерос. Фамилия из письма. Он слышал, как её читала Инеш, шёпотом, чтобы не услышал вагон.

Он стоял в центре зала, прижимая к груди панно, и чувствовал, как всё, что он нёс последние три года, становится тяжёлым, как мокрое пальто.

— Томаш, — тихо сказал Салгаду. — Покажите панно. Будьте добры.

Он не двинулся.

— Томаш?

— Подождите, — сказал Томаш.

Он сказал это тихо, почти не слыша себя. Но в зале внезапно стало тихо, и слова упали в эту тишину, как камешек в воду.

— Простите? — сказал Салгаду.

— Подождите, — повторил Томаш, уже громче. — Мне нужно сказать кое-что. Прежде чем я покажу.

Он подошёл к центру зала. Здесь, прямо под лампой, на старом столе, на котором когда-то его дед разрезал плитку, стоял пустой мольберт. Томаш поставил на него панно. Выпрямился. Посмотрел на гостей, на мать, на отца, на Беатриш, на Бальестероса, который смотрел на панно, как смотрят на добычу.

И понял, что у него дрожат руки.

— Я не умею говорить, — сказал он. — Я умею делать плитку. Но сегодня я хочу сказать две вещи.

Он выдохнул.

— Первая. Эту работу начал мой дед, Жуан Рейш. Он умер, не закончив. Я три года не мог её закончить. Сегодня я уронил её. Она разбилась. Я склеил её в трамвае, на полу, с помощью человека, имени которого я вам не назову, потому что не уверен, что имею право. Здесь есть трещины. Много. Я их не прятал. Я не знаю, правильно это или нет. Но я решил, что лучше показать так, чем прятать.

В зале стало очень тихо.

— Вторая, — сказал Томаш. — Господин Салгаду только что предложил мне контракт. Большой. С отелем. Вестибюль, галерея, имя на вывеске. Взамен нужно, чтобы мастерская, в которой мы сейчас стоим, исчезла.

— Томаш, — сказал Салгаду, всё ещё улыбаясь.

— Я должен был отказаться сразу, — сказал Томаш. — Но не отказался. Я просил время подумать. Это было неправильно. Я хочу сказать вслух, чтобы никто не думал, что я не знаю этого. Я отказываюсь. Мастерская остаётся. Я не продаю, не меняю и не буду украшать вестибюли, под которыми закопана память моего деда.

По залу прошёл шорох, похожий на то, как шумит листва перед дождём. Кто-то хлопнул один раз и остановился, не поняв, уместно ли.

Мать пошла к нему через зал. Шла медленно, не вытирая рук, потому что вытирать было нечего. Остановилась у мольберта и долго смотрела на панно: на двух крошечных человечков в окне вагона, на золотой свет, на пустой белый квадрат на месте дверей.

— Это он, — сказала она тихо. — Это его рука. Так он всегда рисовал вагоны: чуть наивно, с глазами.

— Мама…

— Он рисовал это в больнице, — сказала она. — Последние две недели. Просил кобальт в маленьких баночках, а я носила тайком от врачей. Он говорил, что рисует остановку, на которой хочет встретить людей, которых ещё не знает. Я думала, он бредит.

Она провела пальцем рядом с трещиной, не касаясь.

— Ты не должен был прятать трещины, — сказала она. — Мы все ими покрыты.

Отец, стоявший позади, кашлянул и очень тихо сказал: «Хорошо». Для него это было вроде оваций. Дядя Мигел всё-таки зааплодировал, один, громко и с чувством, и Беатриш в зелёном платье вдруг тоже начала хлопать, а за ней шесть-семь человек, не очень понимая, зачем, но уже не в силах остановиться.

Салгаду перестал улыбаться. Он был достаточно умён, чтобы понимать, что публичные скандалы стоят дороже закрытых. Он сделал полшага вперёд, и голос у него стал тихим и ледяным:

— Это очень необдуманное решение, мой мальчик.

— Возможно, — сказал Томаш.

— Вы понимаете, что я могу закрыть здание по заключению экспертизы?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что без моего покровительства ваша карьера не продвинется ни на шаг?

— Я не понимаю, почему я должен жить под покровительством человека, который хочет украсть мои панно, — сказал Томаш.

В зале кто-то вскрикнул. Бальестерос сделал вид, что не расслышал, но у него на лице мелькнуло что-то быстрое, как тень от птицы.

— Это клевета, — сказал Салгаду. — Я не позволю в моём присутствии…

— Простите, — сказал голос от двери. — Можно я скажу?

Все обернулись.

В дверях, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, в кондукторской жилетке, мятой так, будто её всю дорогу держали в кулаке, стояла Инеш. В одной руке у неё был телефон, в другой плотная стопка бумаг. А рядом с ней, чуть позади, вся в красном и с самым победоносным лицом на свете, стояла Мафалда с двадцатью копиями писем.

— У меня есть документы, — сказала Инеш. — Они на испанском. Я их переведу.