Девятая остановка, продолжение. Выйти не на той остановке

Всю свою жизнь Инеш Карвалью делала одну и ту же вещь: она ждала.

Она ждала у окна, пока за ней приедет автобус. Ждала в очереди в университетский деканат. Ждала, когда мама закончит разговор по телефону и обратит на неё внимание. Ждала писем, звонков, оценок, знаков, подтверждений, разрешений. Она давно научилась ждать так, что со стороны это выглядело как активная деятельность: она читала, записывала, переводила, разглаживала складки. Но по сути это было всё то же детское сидение на подоконнике с лицом, повёрнутым к двери.

Двери, правда, никогда не открывались.

Она стояла посреди золотого вагона, смотрела на пустое место, где ещё минуту назад лежало панно, и впервые в жизни не чувствовала желания ждать. Это было совершенно новое ощущение. Оно напоминало мурашки, которые бегут по спине не от холода, а от того, что ты вдруг поняла: окно, у которого ты сидишь, на самом деле открывается.

— Девочка, — тихо сказал Фернанду. — Ты в порядке?

— Нет, — сказала Инеш.

— Это нормально.

— Он ушёл.

— Он вернётся, — сказал Фернанду. — А может, и нет. Это не твоя забота.

— Моя, — сказала Инеш. — Это единственная моя забота.

Она посмотрела на Диниша. Старик тихо и серьёзно кивнул, как человек, который видел много хороших людей, ушедших не в ту сторону. Посмотрела на Клару, которая смотрела на неё с мокрыми от сочувствия глазами. Посмотрела на Алена, который, похоже, хотел сказать что-то разумное, но вместо этого просто протянул ей салфетку.

Она вытерла лицо.

Потом достала телефон. Три фотографии, три письма на испанском, тонкая стопка слов, от которой зависела судьба мастерской, панно и вагона.

А потом подошла к двери.

Не к той, которая открылась для Томаша, а к другой, ближней к хвосту, с красной табличкой «Аварийный выход». Эта дверь пять лет считалась декоративной. Фернанду говорил, что она заедает с тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Инеш положила на неё ладонь. Дерево было тёплое.

— Я не знаю, откроется ли, — сказала она вслух. — Я не знаю, правильно ли это. Но я знаю, что хочу выйти. Не потому что мне разрешили. Не потому что я заметила знак. Не потому что кто-то ждёт, что я сделаю что-то хорошее для других. Я хочу выйти потому, что мне нужно пойти и сказать вслух то, что я думаю. И мне всё равно, останется трамвай стоять или поедет.

Она дёрнула ручку.

Дверь не заскрипела. Она открылась так легко и так тихо, что Инеш едва не потеряла равновесие.

В вагоне что-то случилось. Свет мигнул. Лампочки вспыхнули ярче и потом вдруг успокоились, ровные, тёплые, золотые. Раздался длинный, почти удовлетворённый вздох, какой можно услышать от большого животного, наконец-то выпустившего то, что оно давно держало. Открылись одна за другой остальные двери: передняя, средняя, задняя. Холодный воздух ворвался внутрь и погнал по вагону мелкие бумажки, билеты, листки из блокнотов.

— Он открылся, — сказала Клара шёпотом.

— Для всех, — сказал Фернанду и медленно улыбнулся.

— Почему?

— Потому что кто-то сделал выбор, не ожидая награды, — сказал вагоновожатый. — Такое случается редко. Вагон это любит.

Инеш стояла на пороге аварийной двери, и в лицо ей дул ветер с реки, который пах дымом, камнем и жареными каштанами. Внизу, под склоном, светились окна, а за ними, у подножия холма, возвышалась тёмная, хрупкая крыша мастерской Рейш.

— Идите, — сказал Диниш. — Идите, девочка. Мы тут разберёмся.

— Куда вы пойдёте? — спросила она.

— Я, — сказал Диниш, вставая и поднимая гитару, — пойду к дому с кораблём. Мне надо постучать в дверь. Я пятьдесят лет к ней готовился. Пора, наверное.

— Я с вами, — сказала Клара.

— Я тоже, — сказал Ален. — Мопсу будет полезно.

— А вы? — спросила Инеш Фернанду.

— Я не покидаю вагон, — сказал он. — Это правило. Но ты не волнуйся. У меня тут есть чем заняться.

Он подмигнул ей, и усы его на секунду сложились в нечто очень похожее на отцовскую улыбку.

Инеш спрыгнула на мостовую. Поскользнулась, выровнялась. Подняла голову. Над ней, вверх по склону, шла узкая булыжная дорожка, которая поднималась к площадке с видом на реку. Туда, на самую вершину холма, уходили кривые фонари, а за ними, на фоне чёрного неба, блестела тонкая линия оранжевых огней.

Внизу, в мастерской, начиналось то, что должно было стать началом выставки. Но Инеш повернула не вниз. Она повернула вверх.

Телефон в её руке снова завибрировал. «Мафалда: Где ты? Я на Граса. На смотровой. Бегу к тебе или ты ко мне?»

Инеш напечатала ответ, не останавливаясь: «Иду к тебе. Жди. И держи наготове принтер».

«Какой принтер?»

«Любой. Нам нужно двадцать копий».

Она шла вверх по склону, и с каждым шагом ей казалось, что она становится легче. Она перечитывала письма на ходу, шёпотом, выговаривая испанские слова, и они складывались в ясные, твёрдые, нужные португальские фразы. Она ловила дрожь, как всегда. Но дрожь теперь была её собственная.

На площадке у выщербленной лестницы она остановилась и, прислонившись к стене, дочитала третье письмо до конца. Внизу, мелким шрифтом, стояла дата. Вывоз вагона и панно был назначен на ночь с восемнадцатого на девятнадцатое октября. Сегодня было семнадцатое. До полуночи воскресенья оставалось меньше двух суток.

«Значит, он не шутил, — подумала Инеш. — Значит, времени правда нет».

А ещё она вдруг подумала про письмо из Берлина, лежавшее в ящике стола. Пять минут назад оно казалось ей страшным, как открытый люк под ногами. Сейчас это был просто конверт. Бумага, марка, адрес. «В понедельник, — сказала она себе твёрдо, — я его вскрою. Не потому, что мне подали знак. А потому что я хочу знать».

Эта мысль была такой лёгкой и такой неожиданной, что она рассмеялась прямо на лестнице, одна, в мятой жилетке, с телефоном в руке и холодным ветром в волосах.

У поворота она остановилась, чтобы отдышаться, и оглянулась.

Двадцать восьмой стоял на склоне, освещённый изнутри, как маленький золотой фонарь. Из него медленно выходили люди. Диниш с гитарой, Клара, Ален с мопсом, все четверо, серьёзные и немного торжественные, как паломники. Они спускались к дому с корабельной плиткой, и свет их шагов отражался в стёклах.

«Не он ошибался, — подумала Инеш. — Это я ошибалась. Я думала, что он ждёт знака от меня. А он ждал, когда я сама перестану ждать».

Она засмеялась, потом сразу задохнулась, потому что ветер был холодный и крутой, а холм оказался выше, чем казалось снизу. На вершине её уже ждала тонкая фигурка в красной куртке, с чёрной сумкой и самым возмущённым лицом на свете.

— Ты где пропадала? — сказала Мафалда. — Я здесь тридцать минут стою, замёрзла, тут какой-то японец уже три раза попросил меня сфотографироваться с его селфи-палкой.

— Простите, — сказала Инеш, хватая её за руки. — Распечатала?

— Двадцать копий. Каждая на отдельной бумаге. У меня в сумке ещё степлер, на случай, если придётся драться.

— Мафалда.

— Что?

— Я тебя люблю.

— Ну да, — сказала Мафалда. — Это мы уже обсуждали. Дальше.

— Мы едем на выставку, — сказала Инеш. — Прямо сейчас. Мне нужно быть там, когда Томаш поймёт, что ошибся.

— А если не поймёт?

— Тогда я скажу ему вслух.

Мафалда смотрела на неё несколько секунд. Потом очень медленно, чтобы не испортить момент, достала из сумки пачку бумаг и протянула.

— Тогда пошли, — сказала она. — Только не забывай: я за тебя боюсь. Но ужасно горжусь.