Девять минут падения

У «Оттера» с остановившимся мотором и полной загрузкой — девять минут. Кесса знала эту цифру так же, как знала день рождения матери: не вспоминая, а просто зная. Девять минут с высоты, на которой они шли, если держать скорость наивыгоднейшего планирования, не делать резких движений и не позволять страху дёргать штурвал. Девять минут — это много. Это целая жизнь, если знать, на что её потратить.

Первую минуту она потратила на то, чтобы не думать.

Она выставила скорость, почувствовала, как машина успокоилась в воздухе, как нос перестал рыскать. Перекрыла топливо. Выключила магнето. Там, под капотом, горячий металл мог встретиться с горячим маслом, и тогда им не понадобилась бы никакая посадка. Каждое движение было отработано на тренажёре сотни раз и ни разу по-настоящему. Руки делали всё сами. Голова в это время смотрела вниз.

Вторую минуту она потратила на выбор.

Внизу, в разрывах облаков, лежала земля, и земля эта была против них. Тайга — сплошной частокол чёрных елей, каждая из которых встретила бы крыло как нож. Болото — ржавое, в окнах воды, обманчиво ровное, где колёса уйдут в торф и машина перевернётся через нос. Склоны — крутые, в осыпях и валунах. Кесса искала то, что пилоты Севера ищут всю жизнь и находят, если повезёт, раз в десять лет: полосу. Хоть какую-нибудь. Длинную, ровную, без деревьев.

— Река, — сказал Виктор за её плечом. Он не кричал. Он говорил так, будто они обсуждали маршрут за кофе. — Правее, на два часа. Галечная коса. Осенью вода низкая, она должна быть сухой.

Кесса увидела её. Серая полоса вдоль изгиба реки, светлее воды, светлее тайги. Длина — трудно сказать. Может быть, шестьсот футов. Может быть, четыреста. Для «Оттера» с полной загрузкой — мало. Для «Оттера», который падает, — больше, чем ничего.

— Вижу, — сказала она. — Спасибо.

Третью и четвёртую минуты она потратила на круг.

Нельзя садиться сразу — нужно зайти правильно, против ветра, с правильной высоты. Ветер нёс снег с северо-запада, значит, заходить надо было вдоль реки, вверх по течению. Кесса положила машину в пологий разворот. Крыло накренилось, и в иллюминаторе поплыла земля — так близко, что стали видны отдельные деревья, поваленные стволы, белые пятна первого снега на северных склонах. Сзади кто-то всхлипнул. Кажется, мальчишка. Кесса не обернулась.

— Слушайте меня, — сказала она громко и отчётливо, не отрывая взгляда от косы. — Когда я скажу «головы» — наклоняетесь вперёд, руки за голову, лицом в колени. Не поднимаетесь, пока машина полностью не остановится. Когда остановится — отстёгиваетесь и выходите. Не берёте вещи. Не ищете телефоны. Выходите. Кэссиди, вы у двери. Вы открываете дверь первым и помогаете остальным. Ясно?

— Ясно, — сказал Дуэйн. Голос у него стал тонким, незнакомым.

— Дэлримпл?

— Ясно.

— Тим?

Пауза. Потом:

— Да.

— Мистер Хейл, сядьте на место и пристегнитесь.

— Уже, — сказал Виктор. И добавил тихо, почти про себя: — Хорошо идёте.

Пятую минуту она потратила на то, чтобы понять, что коса короче, чем казалось.

Сверху она выглядела полосой. Теперь, на подходе, стало видно, что в дальнем конце её перегораживает завал — несколько вынесенных половодьем стволов, выбеленных, как кости. Чистого пространства оставалось едва ли четыреста футов. И река справа — быстрая, свинцовая, в белых бурунах на перекатах. Если машину снесёт туда, никто не выйдет.

Кесса выпустила закрылки полностью. «Старая Мэй» задрала нос, скорость упала, машина начала проседать — тяжело, как лифт с оборванным тросом, который держит только тормоз. Кесса дала ей просесть. Это было против всего, чему её учили в первые годы, и полностью соответствовало тому, чему её научил Север: иногда, чтобы сесть, нужно почти упасть.

Шестая минута. Верхушки елей мелькнули под колёсами — одна чиркнула по шасси, машину тряхнуло. Сзади закричала женщина — коротко, будто её ударили.

— Головы! — крикнула Кесса.

Седьмая минута длилась, наверное, три секунды.

Колёса ударились о гальку. Удар был таким, что у Кессы клацнули зубы и что-то хрустнуло в левом боку — ремень врезался в рёбра. Машину подбросило, она пролетела футов тридцать и снова ударилась, на этот раз правым колесом. Стойка не выдержала. Кесса услышала звук, который будет помнить до конца жизни, — звук ломающегося металла, похожий на крик большой раненой птицы. Правое крыло опустилось, чиркнуло по камням, машину повело вправо. К реке.

Кесса вывернула штурвал до упора. Бесполезно — рули на такой скорости уже не работали. Она ударила по левому тормозу. Левое колесо зарылось в гальку, машину развернуло, и на мгновение Кесса увидела в лобовом стекле то, чего не должна была видеть: воду. Серую, быструю, в пене. Прямо перед носом.

А потом правое крыло зацепилось за валун.

Этот камень, наверное, лежал здесь со времён последнего ледника. Он видел мамонтов и тех, кто охотился на мамонтов. Ему было всё равно. Крыло ударилось о него с грохотом, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки, — и оторвалось. Машину крутануло в обратную сторону, прочь от воды, хвостом вперёд. Хвостовая часть фюзеляжа, где был грузовой отсек, проехала по краю косы, и Кесса почувствовала, как самолёт на мгновение повис, накренившись над рекой, — и услышала, как сзади что-то лопнуло, разорвалось, заскрежетало.

Восьмая минута. Тишина.

Машина стояла. Косо, с опущенным правым бортом, с оторванным крылом, которое лежало поодаль на гальке, как брошенное весло. Двигатель потрескивал, остывая. Где-то капало. Снаружи шумела река — ровно, мощно, равнодушно. Снег сыпал на лобовое стекло и таял на ещё тёплом металле.

Кесса поняла, что сидит, вцепившись в штурвал так, что не может разжать пальцы. Она разжала их по одному, как разжимают пальцы мертвеца. Потом повернула голову.

— Все живы? — Голос был чужой, хриплый. — Отвечайте. По очереди.

— Живой, — сказал Дуэйн. Он уже сидел прямо и дёргал дверь. Дверь не поддавалась. — Заклинило!

— Живой, — сказал Виктор. Он был бледен до серости и держался за левое плечо.

— Здесь, — сказала Марго. Одной рукой она прижимала к груди другую.

Тишина.

— Тим!

— Здесь я, — сказал мальчишка. Голос у него дрожал. — У меня кровь.

Девятую минуту она потратила на то, чтобы вывести их наружу.

Дверь открыли вдвоём с Дуэйном: она изнутри, он всем весом плеча. Металл взвизгнул, створка распахнулась, и в кабину ворвался холод — настоящий, не тот, что бывает в посёлке у заправки, а холод Севера, который не просто остужает, а ощупывает, пробует на вкус, прикидывает, надолго ли тебя хватит. Кесса вытолкнула наружу Тима, потом Марго. Виктор выбрался сам, отмахнувшись от её руки. Дуэйн уже стоял на гальке и оглядывался по сторонам широко раскрытыми глазами, как человек, который проснулся не в той кровати.

Только выйдя, Кесса увидела, что стало со «Старой Мэй».

Хвостовой части не было. То есть она была — но не там, где ей полагалось. Фюзеляж разорвало сразу за кабиной пассажиров, по заклёпочному шву, и задняя треть машины вместе с грузовым отсеком лежала в реке. Вода перекатывалась через неё, пенилась, тащила. На глазах у Кессы течение подхватило деревянный ящик, высвободило его из рваной дыры в обшивке и понесло вниз по реке, медленно вращая, как лодку без гребца. За ним — второй. Третий. На одном из них было написано по трафарету: «FOOD — RIG 14 — THIS SIDE UP».

— Еда! — крикнул Дуэйн и побежал к воде.

— Стой! — Кесса схватила его за куртку. Он был тяжелее её на восемьдесят фунтов и мог бы протащить её за собой, но почему-то остановился. — Это ледниковая вода. Тридцать три по Фаренгейту — градус выше льда. Сделаешь три шага — и через десять минут перестанешь чувствовать ноги, а через двадцать мы будем тащить тебя из реки. Если найдём.

Дуэйн смотрел на уплывающий ящик. Желваки ходили у него под щетиной.

— Там еда, — повторил он.

— Была, — сказала Кесса. — Там была еда.

Ещё два ящика удалось вытащить багром, пока хвост не сполз в реку полностью. Потом что-то внутри фюзеляжа хрустнуло, задняя часть «Старой Мэй» тяжело перевалилась через край косы, ушла на глубину и, покачиваясь, медленно поплыла вниз по течению, пока не застряла на перекате в двухстах ярдах от них — серебристое пятно в серой воде, похожее на выброшенную на мель рыбу.

Кесса обошла каждого.

Тиму рассекло предплечье — неглубоко, но длинно, и кровь пропитала рукав куртки. Он смотрел на неё с каким-то отстранённым удивлением, будто рука была чужая. Кесса промыла рану из фляги, стянула края пластырем из аптечки, перебинтовала. Руки у неё почти не дрожали.

— Больно? — спросила она.

— Нет, — сказал Тим. И через секунду: — Да.

— Правильный ответ, — сказала Кесса. — Держи повыше.

У Марго было сломано или сильно ушиблено левое запястье — оно распухало на глазах. Марго не жаловалась. Она сидела на камне, прижимая руку к груди, и смотрела на реку тем же взглядом, каким в Кобальт-Крике смотрела на журнал технического обслуживания: будто запоминала. Кесса сделала шину из двух щепок и эластичного бинта.

Виктор отказался от помощи.

— Плечо ушиб, — сказал он. — Пройдёт. Займитесь остальными.

Но Кесса видела, как он дышит — неглубоко, осторожно, будто вдох мог что-то в нём сломать. Видела, как он незаметно, уже второй раз за день, прижал ладонь к левой стороне груди. Она запомнила это. Как запомнила чужую подпись в журнале и пустое пятое кресло.

Дуэйн был цел. Ни царапины. Он ходил по косе широкими шагами, заглядывал в разбитую кабину, пинал гальку, говорил. Говорил много — что надо развести огонь, что надо строить укрытие, что он знает, как это делается, что однажды в Бруксе он провёл четыре ночи под перевёрнутой лодкой. Никто его не останавливал. Кесса понимала: так он справляется со страхом. У каждого свой способ.

Её собственный способ был простым: работать.

Она вернулась в кабину. Приборная панель была цела, но мертва — аккумулятор разбит при ударе, провода вырваны. Рация молчала. Кесса нашла под панелью аварийный радиомаяк — оранжевую коробку, которая при сильном ударе сама начинает посылать сигнал на спутник. Маленькая лампочка на ней должна была мигать красным. Она не мигала.

Кесса щёлкнула тумблером вручную. «Вкл». Ничего. «Выкл». «Вкл». Ничего.

Она сняла крышку. Внутри был батарейный блок, на нём наклейка с датой замены. Дата стояла свежая, прошлогодняя. Кесса вынула блок, взвесила в руке. Слишком лёгкий. Она подцепила ногтем край корпуса, и тот, неожиданно легко, отошёл. Внутри блока, где полагалось быть элементам питания, лежали старые элементы — вздутые, покрытые белым налётом окиси. Им было лет десять, не меньше.

Кесса долго смотрела на них. Снаружи шумела река, Дуэйн кричал, что нашёл сухой плавник, и снег сыпал в разбитую дверь, ложась на её колени.

Потом она закрыла крышку, поставила маяк на место и ничего никому не сказала. Не сейчас. Не тогда, когда мальчишка держит повыше перебинтованную руку и смотрит на неё так, будто она знает, что делать.

Она вышла наружу. Небо опустилось совсем низко, почти легло на верхушки елей. Снег шёл гуще, мягче — уже не крупа, а настоящие хлопья, большие и медленные. Они падали на гальку, на обломки, на оторванное крыло, на плечи пятерых людей, стоящих посреди огромной земли, и не таяли.

Где-то далеко, в горах, прокатился звук — низкий, протяжный, то ли ветер в ущелье, то ли волчий вой. Тим вздрогнул и посмотрел на Кессу.

— Нас будут искать? — спросил он.

Кесса подумала о том, что они ушли на восток от маршрута. О том, что Сорокамильная слышала её последний раз больше часа назад. О маяке с мёртвыми батарейками. О том, что спасатели, когда поднимутся, будут искать там, где «Старой Мэй» быть не может.

— Будут, — сказала она.

Это тоже была правда. Только не вся.