Две старые сделки

Детектив Фрэнк Харрис оказался человеком, у которого вежливость сидела в плечах, как хорошо подогнанный пиджак: ничем не топорщилась, но чувствовалось, что снимать её он не собирается. Ему было за пятьдесят, он носил усы цвета пепла и говорил так медленно, что Лена, привыкшая к скорости синхронного перевода, сначала решила, что он над ней издевается.

Он сел на кухне, отказался от чая, потом согласился на воду, потом долго разглядывал кактус на подоконнике и сказал:

— Хорошее растение. Выживает без ухода.

— Это не мой, — сказала Лена.

— Мой, — признался Джейк. — Принёс на добрую память.

— Мистер Сайкс. Вас я тоже искал. Вы сэкономили мне время.

Мейбл Рэдклифф сидела в углу на табурете, сжав сумочку на коленях, и выглядела как человек, которого ведут на казнь, а он обещал себе, что не будет плакать.

— Давайте сразу, — сказал Харрис. — В полицию поступило заявление от компании «Холлоуэй Клинтех». Мошенничество с применением речевых технологий. В заявлении названо ваше имя, мисс Врабек. И ваше, мистер Сайкс, как лица, обеспечившего техническую возможность. Я здесь не потому, что верю заявлению. Я здесь потому, что по закону обязан его проверить.

— Что вы хотите знать? — спросила Лена.

— Всё. Но у меня есть привычка: сначала слушать, потом спрашивать. Расскажите, как вы это видите.

Она рассказала. Коротко, по пунктам, как переводят сложную речь в консекутиве: не пропуская главного, не добавляя лишнего. Про среду, про канал, про дыхание, про четыре процента и шесть. Харрис слушал, поглаживая усы и изредка делая пометки на клочке бумаги. Когда она дошла до блокнотов, он поднял бровь.

— Покажете?

Она протянула блокнот за среду. Харрис долго смотрел на страницу, потом перевернул её.

— Это шифр?

— Скоропись. Моя собственная.

— Читается?

— Только мной.

— Тогда вы понимаете, мисс Врабек, что в суде эта бумага ничего не стоит.

— Мне говорили.

Он вернул блокнот и откинулся на спинку стула. В этот момент Лена впервые заметила, что у него усталые, но очень внимательные глаза. Глаза человека, который двадцать лет смотрел на людей, пытавшихся его обмануть, и научился различать почти всё.

— Я скажу вам прямо, — сказал он. — По моему опыту, виновные люди так не говорят. Они либо кричат, либо молчат. А вы рассказываете, как инженер описывает поломку. Это подкупает. Но мне нужно то, что услышит судья, а не то, что услышал я.

— Что вам нужно?

— Что-нибудь, чему можно верить без слов. Запись с меткой, документ, свидетель. Принесите мне это, и я смогу сделать то, что должен. Я дам вам время до завтра, до вечера. Но предупреждаю: у «Клинтех» хорошие юристы, и они уже просят меня ускориться.

— Лэнгли?

— Он очень вежливый человек, — сказал Харрис без улыбки. — Я не люблю вежливых людей, которые слишком часто звонят.

Он встал, кивнул обоим и подошёл к двери. На пороге обернулся.

— Мистер Сайкс. Завтра утром, часов в семь, к вам придут с ордером. Вам стоило бы заранее вынести из студии то, что вы не хотите отдавать.

— Вы предупреждаете меня?

— Я никого не предупреждаю. Я просто рассказываю, что обычно происходит в таких случаях.

Когда дверь закрылась, Мейбл заплакала. Не громко, как плачут женщины, привыкшие себя сдерживать: слёзы просто потекли по щекам, и она промокала их салфеткой, пока та не размякла в комок.

— Прости, — сказала она. — Лена, прости. Они позвонили мне вчера. Сказали, что если я не помогу полиции, «Клинтех» откажется от всех контрактов с бюро. Это сорок процентов нашего дохода. Я испугалась. Я привела его сюда и думала: «Ну хоть кто-то должен быть рядом».

— Мейбл…

— Нет, дай я скажу. Я двадцать два года руковожу бюро и ни разу не предала своих переводчиков. А тут… — Она всхлипнула. — Я ужасная.

Лена подошла и обняла её. Мейбл была маленькой, пахла лавандой и старыми книгами, и от неожиданной нежности у Лены защипало в носу.

— Ты не ужасная. Ты испугалась. Это разные вещи.

— Я хочу помочь.

— Ты можешь.

— Как?

— Позже. Сначала мне нужно позвонить в Сиэтл.

Мейбл ушла в одиннадцатом часу. Джейк остался: вымыл посуду, потому что не мог сидеть без дела, и поставил кактус на единственный чистый уголок стола. Лена тем временем перелистывала старую записную книжку, ту, в которой хранила телефоны всех, с кем когда-либо работала.

— Грета Лунд, — сказала она наконец. — Переводчица с датского. Работала на встрече с «Нордфлоу» в июле. Мы с ней делили кабину.

— Она тоже что-то слышала?

— Не знаю. Но она, кажется, потом пропала с радаров.

Она набрала номер. Гудки шли долго. На шестом трубку взяли, и усталый женский голос сказал по-английски с мягким скандинавским акцентом:

— Лунд.

— Грета, это Лена Врабек. Помнишь меня?

— Лена? — Голос потеплел и сразу напрягся. — Конечно, помню. Что случилось?

— Мне нужно спросить тебя об июльской встрече с «Нордфлоу». Про четыре процента.

В трубке повисло молчание. Тяжёлое, длинное, наполненное чем-то, что Лена безошибочно определила как давнюю обиду.

— Лена, — сказала Грета наконец. — Ты знаешь, что со мной случилось после той встречи?

— Нет.

— Меня уволили. Через две недели. Бюро «Фьорд-Лингва» сказало, что клиент пожаловался на мою «неточность»: я якобы перевела четыре процента, а в протоколе оказалось шесть. «Клинтех» прислала запись. Мой голос говорил «шесть». Я клялась, что говорила «четыре», но кто будет слушать переводчицу против записи?

Лена почувствовала, как у неё холодеют руки.

— Грета. Мне очень жаль.

— Я потеряла работу, репутацию, три месяца искала новую. Сейчас перевожу инструкции к стиральным машинам. — В голосе дрогнула горечь. — Ты что-то знаешь?

— Знаю. И у меня то же самое. Только в больших масштабах. Вчера мне предложили подписать признание, будто я ошиблась. Я не стала. И теперь ищу того, кто это сделал.

— Это не ошибка, да?

— Нет. Подделка. Кто-то делает копию нашего голоса и вставляет в протокол чужие слова. Тебя это коснулось раньше. Тебя использовали первой, Грета. Я… — Она запнулась. — Прости, что узнала только сейчас.

— Ты не виновата. — Грета долго молчала. — Что тебе нужно?

— Твои заметки. Если ты вела блокнот в той кабине.

— Вела. Я всегда веду. Привычка с университета.

— Сфотографируй страницу с «четырьмя процентами» и пришли мне. И напиши, где ты была в тот день и кто сидел рядом. Если понадобится, ты сможешь дать показания?

В трубке послышалось что-то вроде тихого, горького смешка.

— Милая, я двенадцать лет учила людей слушать. Если кто-то хочет услышать правду, я готова её произнести. Присылай адрес, куда отправить.

Они поговорили ещё минут десять. Когда Лена положила трубку, на экране ноутбука уже висело сообщение с фотографией: страница из блокнота Греты, мелкий, чёткий почерк, и в середине аккуратно обведённая цифра «4%», а рядом дата.

Джейк стоял у раковины, вытирая руки полотенцем, и смотрел на неё долго, серьёзно.

— Значит, у этой истории есть жертвы. Не только ты.

— Да.

— А Эшби говорил Дане: «Мы никому не причиним вреда».

Лена кивнула. Её лицо стало жёстким и очень спокойным, как у человека, который принял решение.

— До этой минуты, — сказала она, — я думала: может, он и правда хочет спасти завод. Может, нужно дать ему шанс. А теперь знаю: он уже причинил вред. Грете Лунд. Людям, которых мы не знаем. И мне. Хорошая причина не делает плохой способ чистым.

— Ты хочешь его остановить.

— Я хочу, чтобы он сам это увидел. Чтобы за всеми его красивыми словами о девятистах семьях он наконец услышал, что в этом списке есть и Грета Лунд.

Она закрыла ноутбук. За окном ночь налегла на город всей тяжестью, и река Мэддокс внизу текла чёрная и тихая, как запись без звука.

— Завтра вторник, — сказала Лена. — Ты потеряешь студию. Я, возможно, останусь без профессии. А у нас, кроме метки на девятнадцати килогерцах, ничего нет.

— Нет, — сказал Джейк, и в голосе его впервые за неделю не было ни тени страха. — Ещё есть ты. И тот факт, что Эшби не знает, насколько хорошо ты слышишь.