Глава 17. Шесть долей и одна карта

Урегулирование вопроса о правах на находку заняло ещё три недели переговоров, в течение которых «Кестрел» простаивал в порту Эсперанса-Норте, а команда, наконец получившая возможность выдохнуть после месяцев непрерывного напряжения, впервые за всю экспедицию столкнулась с непривычным ощущением обычной, неторопливой жизни.

Итоговое соглашение, выработанное при активном участии всех трёх правительств архипелага — куда более сговорчивых теперь, объединённых общим желанием как можно быстрее закрыть неловкий международный инцидент, чем разделённых прежним территориальным спором, — предусматривало совместную юрисдикцию над зоной находки и официальное признание прав команды Эвы как первооткрывателей, с соответствующей долей от легально оформленной части груза, прошедшей теперь надлежащую музейную и коммерческую оценку, вместо прежнего теневого сбыта через сомнительные каналы.

Разговор о судьбе церковных реликвий, о которых предупреждал Мортен ещё в восьмой главе их истории, разрешился неожиданно мирно: часть груза, чьё происхождение архивные исследования подтвердили как принадлежавшее некогда колониальным храмам, было решено передать в совместный музейный фонд трёх государств вместо личной продажи — решение, которое команда приняла единогласно, впервые за экспедицию руководствуясь не расчётом выгоды, а тем, что Мортен назвал «минимальной порядочностью по отношению к мёртвым, которые не могут возразить».

— Это существенно уменьшит итоговую сумму на каждого из нас, — предупредила Саския, представляя финальные расчёты команде за общим столом, впервые собравшимся не в тревоге, а в относительном спокойствии.

— Мы и так поднялись со дна океана и остались живы, — ответила Лейла. — Я готова смириться с чуть менее внушительным числом в обмен на то, чтобы спать спокойно, зная, что не продала украденную у мёртвых храмовую утварь первому попавшемуся анонимному покупателю.

Вопрос о доле самой Саскии решился сложнее, чем вопрос о реликвиях. Формальный контракт, подписанный перед отплытием, предполагал её полную двенадцатипроцентную долю наравне с остальными участниками экспедиции, но после всего произошедшего — признания, риска, который её связь с Хейлом создала для всей команды, пусть и смягчённого её последующим сотрудничеством, — единогласного решения оставить долю без изменений не последовало.

— Я предлагаю удержать треть от её доли, — сказал Рафаэль, — не в наказание, а в качестве компенсации за реальный риск, которому мы все подверглись из-за истории с маячками. Оставшиеся две трети она получает полностью, включая право участвовать в следующих подобных операциях, если таковые случатся, — но уже не с чистого листа, а с испытательным сроком доверия, который ей предстоит заработать заново.

Саския приняла это решение без возражений, с той же трезвой практичностью, с какой принимала все решения на протяжении экспедиции, — облегчённая тем, что оставшейся суммы, пусть и урезанной, хватало с избытком на закрытие долга, из-за которого вся эта история и началась, и, что было для неё, вероятно, даже важнее денег, тем, что команда в принципе оставляла ей место среди них, вместо того чтобы вычеркнуть навсегда.

— Спасибо, — сказала она просто, и в этом коротком слове было больше искренности, чем во всех её прежних, тщательно выверенных фразах.

Вечером того дня, когда все формальности наконец были улажены, а «Кестрел» готовился к последнему в рамках этой экспедиции переходу — обратно в порт приписки, где команде предстояло разойтись, каждому к собственной, изменившейся благодаря этому походу жизни, — Эва застала Рафаэля на носу судна, в том же месте, где они стояли вместе в самую первую ночь экспедиции, вглядываясь в темноту над затонувшим галеоном.

— Помнишь, ты спрашивал меня тогда, что бывает с людьми, когда золото наконец оказывается у них в руках? — спросила она, вставая рядом с ним у борта.

— Помню, — сказал он. — Ты тогда ответила, что легче думать о мёртвых, чем о живых.

— Оказалось, я ошибалась, — сказала Эва. — С живыми не так уж сложно, если знаешь, ради кого стараешься.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором впервые за всю экспедицию не было ни расчёта, ни тревоги за судьбу судна и команды, — только то простое, давно откладываемое обеими признание, для которого прежде никогда не находилось подходящего момента среди погонь, обысков и предательств.

— Что, если, — сказал он тихо, — мы не расстанемся в порту, как планировали изначально? У меня, признаться, накопилось достаточно причин искать повод оставаться рядом с тобой ещё некоторое время, помимо профессиональных.

— У меня тоже, — ответила Эва, и то, что произошло между ними в следующие минуты, осталось единственным, о чём не было составлено ни одной записи в судовом журнале, тщательно документировавшем всё остальное, произошедшее за эти насыщенные недели.

Их разговор прервал шум шагов на трапе — Мортен, поднявшийся на палубу с выражением человека, увидевшего нечто, требующее немедленного внимания, невзирая на любой личный момент, который он мог невольно прервать.

— Простите, что мешаю, — сказал он, явно заметив, что прервал нечто личное, но не позволивший себе смутиться настолько, чтобы отложить новость. — Но у меня только что состоялся разговор со старым информатором Рафаэля, тем самым, что свёл нас с фальсовщиком в Кастельбланко. Он прислал кое-что интересное — обрывок карты, найденный несколько дней назад в тех же архивах, где мы искали документы о происхождении груза «Санта-Клары».

Он протянул планшет с отсканированным изображением — пожелтевший от времени фрагмент морской карты, испещрённый пометками на старинном испанском, с частично оборванным краем, где когда-то, судя по остаткам линий, было изображено продолжение маршрута, уводящее далеко на юг от знакомых команде вод, в район, отмеченный кратким, но красноречивым примечанием на полях: «груз втрое больше — не докладывать короне».

Эва взяла планшет, вглядываясь в старинные линии с тем же чувством, с каким несколько месяцев назад впервые изучала судовой журнал «Санта-Клары» перед началом этой экспедиции, — смесью профессионального любопытства археолога и того особого, ничем не объяснимого предчувствия, которое, как она успела убедиться на собственном опыте, крайне редко оказывалось ложным.

— Втрое больше, — повторила она вслух, глядя на Рафаэля, чьё лицо уже озарилось той же смесью тревоги и азарта, которая, судя по всему, была неотъемлемой частью его натуры, невзирая на все опасности, через которые они только что прошли вместе. — И воды, которые, судя по этой карте, ещё никто не начинал делить.

— Ещё один повод не расставаться в порту, — заметил Рафаэль с тенью улыбки, впрочем, тут же посерьёзнев. — Хотя, боюсь, прежде чем мы решим, стоит ли гнаться за очередным состоянием, нам придётся ответить на куда менее романтичный вопрос: кто на этот раз согласится одолжить нам подлодку, зная нашу репутацию.

Эва рассмеялась — впервые за много недель смехом, свободным от тревоги и расчёта, — и, передавая планшет обратно Мортену, поймала себя на мысли, что океан, забравший у неё университетскую карьеру и едва не забравший саму команду, только что предложил взамен нечто, от чего она, при всём пережитом, не готова была отказаться.