Миссис Хиггинс знает всё

Если во всём доме «Веллингтон-Корт» и существовал человек, обладающий более полной картиной происходящего, чем моя доска, покрытая красными восклицательными знаками, то это была миссис Хиггинс — консьержка, восседающая на посту у входа с достоинством королевы-матери и осведомлённостью разведывательного управления.

Официально её обязанности ограничивались приёмом посылок, выдачей ключей запасливым забывчивым жильцам и поддержанием вазы с искусственными тюльпанами на стойке в состоянии неизменной свежести. Неофициально миссис Хиггинс знала, кто, когда и с кем приходил, уходил, ссорился, мирился и получал подозрительно много писем от коллекторских агентств.

Я зашёл к ней под предлогом, который считал безупречным: спросить, не будет ли она против, если я оставлю у неё пакет для соседа, который, по счастливой случайности, тоже оказался Найджелом.

— Ах, Дейв, дорогой, конечно, — сказала она, отставляя вязание — она вязала что-то бесформенное и разноцветное вот уже, по моим подсчётам, полгода, и я искренне сомневался, что это когда-нибудь примет узнаваемую форму. — Как поживает наш загадочный мистер Фицджеральд?

Это было настолько удачное начало разговора, что я едва не выронил воображаемый пакет, который на самом деле держал в руках в качестве реквизита.

— Загадочный? — переспросил я с той тщательно отрепетированной небрежностью, которую практиковал перед зеркалом накануне вечером, хотя признаваться в этом вслух я, конечно, не собирался.

— Ну как же, — миссис Хиггинс подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота, хотя в холле, кроме нас двоих, не было ни души. — К нему приходят гости в самое странное время. На прошлой неделе, во вторник, около полуночи — представляете! — заходил мужчина в потрёпанной куртке, назвался курьером, но у него, дорогой мой, не было ни одной коробки. Только конверт.

— Может, он просто доставлял документы, — предположил я, хотя мой внутренний детектив уже строчил новую карточку для доски.

— В полночь? — миссис Хиггинс покачала головой с видом человека, который повидал достаточно, чтобы не верить в невинные объяснения полуночных курьеров без коробок. — И это не всё. Посылки. Он получает посылки без обратного адреса. Регулярно. Я всегда записываю обратные адреса в журнал — это моя обязанность, — а у его посылок в этой графе стоит просто прочерк. Я спросила почту в прошлый раз, и мне сказали, что это, возможно, посылки, отправленные из-за границы через частных курьеров, минуя официальную почтовую систему.

Она произнесла это с таким видом, будто «частный курьер, минующий официальную почтовую систему» было синонимом слова «контрабандист», хотя, признаю, для моих текущих целей это звучало почти так же полезно.

— А звонки, — продолжила она, окончательно войдя во вкус, поставив передо мной чашку чая, которую я не заказывал, но пить которую, судя по её выражению лица, было практически обязательным условием продолжения беседы. — Ему звонят в самое неурочное время. Я слышу, когда прохожу мимо его двери с почтой — телефон звонит, и он всегда отвечает шёпотом. Кто отвечает шёпотом на звонки от мамы, Дейв? Только те, кому есть что скрывать.

Я сделал глоток чая, пытаясь скрыть, насколько сильно эта информация укладывалась в мою уже сложившуюся теорию, и одновременно пытаясь не выглядеть слишком воодушевлённым, потому что миссис Хиггинс, при всей своей словоохотливости, была отнюдь не глупой женщиной, а прямая демонстрация энтузиазма могла привести к неудобным встречным вопросам о том, зачем мне вообще все эти детали.

— Вы, наверное, думаете, что я старая сплетница, — сказала она вдруг, чуть смущённо поправляя причёску. — Но я слежу за порядком в доме уже двадцать три года, дорогой мой. Я знаю каждого жильца, знаю все их привычки, и когда что-то меняется — я это замечаю. А в мистере Фицджеральде за последний год изменилось многое.

— Например? — спросил я, стараясь звучать заинтересованным собеседником, а не единственным человеком в мире, для которого этот вопрос был жизненно важен.

— Например, он стал гораздо более подтянутым, — миссис Хиггинс задумчиво прищурилась, оглядываясь мысленно на прошедший год. — Раньше был обычным клерком, немного сутулился, ходил медленно. А теперь — спина прямая, движется быстро, как будто всё время куда-то торопится. И одежду стал покупать другую. Раньше носил обычные костюмы из «Маркс энд Спенсер», а теперь — плащи. Много плащей. Серых. Практически одинаковых, будто у него их целый гардероб.

Я едва не поперхнулся чаем.

— Плащи, — повторил я.

— Целая коллекция, дорогой мой. Я вижу их через окно прачечной, когда он их развешивает сушиться. Серые, длинные, всегда с каким-нибудь новым повреждением — то шов разошёлся, то пуговица оторвана. Молодой человек либо чрезвычайно неаккуратен, либо ведёт очень активную жизнь, о которой предпочитает не распространяться.

Она произнесла это с такой невинной прямотой, что я на мгновение задумался, не является ли миссис Хиггинс на самом деле гораздо более проницательным человеком, чем позволяла себе казаться, и не забавляет ли её втайне то, насколько внимательно я слушаю каждое её слово.

— Знаете, миссис Хиггинс, — сказал я, отставляя пустую чашку, — вы вообще-то помогли мне гораздо больше, чем сами думаете.

— Правда? — она просияла с той искренней радостью человека, которому редко выпадает шанс почувствовать себя полезным для чего-то более значительного, чем журнал регистрации посылок. — Чем же, если не секрет?

— С рецептами, — сказал я, потому что легенда, однажды выбранная, обязывает к последовательности до самого конца. — Мне как раз нужны были детали для одного особенно сложного блюда.

Она посмотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать по опыту общения с Поппи, — выражением человека, который явно не верит ни единому слову, но из вежливости решает не углубляться, — и вернулась к своему бесформенному вязанию, а я поднялся наверх, к своей доске, унося с собой целый новый набор карточек: полночный курьер без коробок, посылки без обратного адреса, шёпот в трубку и, что важнее всего остального, целый гардероб одинаковых серых плащей, регулярно требующих ремонта.

К концу того вечера доска в моём чулане-кабинете уже с трудом вмещала новые записи, и я, отступив на шаг, чтобы окинуть взглядом всю картину целиком, впервые за всё это расследование почувствовал не просто любопытство, а нечто более тревожное: уверенность.

Уже собираясь ложиться спать, я получил от Найджела сообщение — не дежурное извинение, а простое «как твои дела? давно нормально не общались», — и минуту сидел, разглядывая его с тем же вниманием, с каким миссис Хиггинс, по всей видимости, разглядывала его посылки без обратного адреса.

С одной стороны, это было именно то сообщение, которое написал бы обычный, ничего не скрывающий сосед, соскучившийся по совместному пиву. С другой стороны, будучи человеком, который последние две недели провёл, собирая доказательства обратного, я не мог не задаться вопросом, не является ли это сообщение попыткой прощупать почву — узнать, насколько глубоко я закопался, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги.

Я ответил максимально нейтрально: «Всё хорошо! Давай на этой неделе наконец соберёмся, как договаривались».

Он ответил быстро: «Договорились. В четверг?»

Я согласился, отложил телефон и посмотрел на доску ещё раз, прежде чем выключить свет. Где-то между гардеробом одинаковых серых плащей и полночным курьером без коробок висела фраза, которую я записал сегодня вечером под влиянием разговора с миссис Хиггинс, и которая теперь, в темноте комнаты, читалась почти как заголовок к финальной главе моего собственного маленького расследования: «Он не просто что-то скрывает. Он к этому готовится».

Готовится к чему именно, я тогда ещё не знал. Но твёрдо решил выяснить — предпочтительно до четверга, чтобы было о чём поговорить за тем самым долгожданным пивом, если, конечно, оно вообще состоится.