Форс-мажор №7

Есть люди, которые ведут дневник чувств. Я веду дневник отмен.

Точнее, не дневник. Табличка в заметках телефона называется «ПЯТНИЦЫ (НЕ ОБИДА, ПРОСТО СТАТИСТИКА)», и седьмая строка в ней появилась вчера вечером, когда Найджел Фицджеральд, мой сосед снизу, прислал сообщение: «Дейв, извини, сегодня не смогу — форс-мажор на работе». С восклицательным знаком. Как будто восклицательный знак делает форс-мажор более правдоподобным.

Для справки: Найджел работает в страховой компании. Я не специалист по страхованию, но, кажется, слово «форс-мажор» там применяют к чужим бедствиям, а не к своим собственным пятничным планам.

Я не обиделся. Я хочу, чтобы это было зафиксировано в протоколе с самого начала: я не обиделся. Обида — это когда тебе одиноко и грустно. То, что происходило со мной, когда я убирал телефон в карман и смотрел на нетронутую пинту, которую заказал заранее, «чтобы не терять время», было гораздо ближе к профессиональному любопытству.

Пинта, к слову, простояла сорок минут и заслуживает отдельного упоминания в мемуарах как самая терпеливая жертва этой истории.

Найджел живёт подо мной уже два года. Восемнадцать месяцев из них мы были образцовыми соседями: он придерживал мне дверь, я делал вид, что не слышу, как у него по вторникам скрипит половица в прихожей в районе полуночи. Гармония, вежливость, немного чая на лестничной клетке — в общем, всё, чему учат брошюры про добрососедство.

А потом, примерно полгода назад, что-то изменилось. Найджел начал отменять планы. Сперва редко и правдоподобно — «мигрень», «маму привезли из аэропорта», один раз даже «протечка в ванной», которую я, к слову, лично осматривал, потому что предложил помощь, и протечка оказалась настоящей, что временно подорвало мою бдительность.

Но потом отмены участились. И, что важнее, они стали совпадать — вот тут я прошу отнестись серьёзно, потому что дальше начинается настоящая статистика, а не паранойя, — с вечерними выпусками новостей о человеке в сером плаще, которого журналисты уже успели окрестить кто «мстителем с зонтиком», кто, менее уважительно, «тем чудаком с Хай-стрит».

Я не говорю, что мой сосед — супергерой. Я похож на человека, который делает подобные заявления вслух? Нет. Я говорю ровно то, что происходит в моей голове исключительно как наблюдение, без всяких выводов: за последние шесть недель Найджел отменял наши планы семь раз, и пять из этих семи вечеров городские новости показывали сюжет о том, как некто в маске и с зонтиком предотвратил очередное правонарушение в радиусе полутора миль от нашего дома.

Совпадение? Разумеется. Лондон полон правонарушений, а у Найджела, вероятно, просто беспокойная иммунная система, из-за которой он мигренит именно по вторникам и четвергам, примерно в то время, когда начинаются местные новости.

Но есть вещи, которые сложно не заметить, если ты — а я как раз такой человек — обладаешь тем, что моя бывшая девушка называла «избыточно наблюдательным складом ума», а мама называет короче: «Дейв, ну хватит».

Например: три недели назад Найджел появился в лифте с ссадиной на скуле и объяснением, что «врезался в дверцу шкафа». Я живу с открытыми дверцами шкафов всю сознательную жизнь и ни разу не получал от них ссадину в форме, напоминающую костяшки чужого кулака.

Например: у него дома периодически горит свет глубоко за полночь, но при этом утром он выглядит так, будто спал крепче, чем я после отпуска.

Например: однажды я одолжил ему стремянку, и когда он её вернул, на верхней ступеньке была царапина, которую я бы описал словом «когтистая», если бы не знал наверняка, что в Лондоне давно не водятся когтистые животные крупнее лисицы, а лисицы, при всём уважении, стремянки не царапают.

Я рассказал об этом Поппи на работе, и она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что признался, что коллекционирует ногти. Но об этом позже — Поппи заслуживает отдельного представления, и оно случится очень скоро, потому что не пройдёт и суток, как она станет невольной соучастницей всего, что здесь описано, и до конца жизни будет винить в этом мой степлер.

Возвращаясь к вчерашнему вечеру: я сидел один в пабе «Утка и Компас» с двумя пинтами — своей и его, — и размышлял, не является ли навязчивой идеей то, что я уже третью неделю мысленно называю Найджела «объект наблюдения», хотя формально ни за кем не наблюдаю, просто живу этажом выше и иногда — очень редко, буквально пару раз — прохожу мимо его двери чуть медленнее обычного.

И вот тогда, глядя в телевизор над барной стойкой, я увидел сюжет: человек в сером плаще, с зонтиком наперевес, стоит над двумя незадачливыми грабителями возле ювелирного на Хай-стрит, а полиция уже спешит к месту событий. Диктор произносит с той специфической бодрой иронией, которую английские новости приберегают для всего необъяснимого: «И снова — загадочный „Серый Зонт” оказался в нужном месте в нужное время».

Хай-стрит — это семь минут пешком от нашего дома. Я засёк по телефону.

Я допил свою пинту. Потом — не буду врать — допил и его. И дал себе торжественную, совершенно искреннюю клятву: больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не лезть в личную жизнь соседа. У человека может быть тяжёлая работа. Может быть спортзал. Может быть, в конце концов, второй тайный роман, а не вторая тайная личность, и это вообще не моё дело.

Клятва прожила ровно до момента, когда я вернулся домой, поднялся по лестнице мимо его двери и заметил на коврике перед ней — я, разумеется, не наклонялся, чтобы рассмотреть, я просто иду мимо и у меня очень хорошее периферийное зрение — свежую грязь в форме, подозрительно напоминающей отпечаток мужского ботинка сорок пятого размера, бегущего, а не идущего.

Тут важно понимать, что я не всегда был таким. Было время — примерно до тридцати лет, — когда я искренне верил, что взрослая жизнь состоит из ипотеки, спортзала по абонементу, который никогда не посещаешь, и редких свиданий, организованных приложением, которое врёт о росте потенциальных партнёров ровно на те же пять сантиметров, на которые я вру о своём. Тайных обществ, супергероев и загадочных соседей в этой картине мира не было.

Но потом я три года проработал в отделе, где моей единственной обязанностью было находить несостыковки в чужих логистических отчётах — искать, где цифры не бьются с реальностью, — и, кажется, эта привычка постепенно перетекла из электронных таблиц в обычную жизнь. Я стал человеком, который не может пройти мимо нестыковки. Который замечает, что человек, купивший вчера зонтик за девять фунтов девяносто девять пенсов в круглосуточном магазине, сегодня утром выходит из дома уже с новым зонтиком, хотя старый явно не потерялся — он лежит на полке в прихожей, слегка… погнутый. С той стороны, которой, по идее, положено гнуться, только если ей что-то очень сильно блокировать.

Да, я всё это заметил. Нет, я не горжусь тем фактом, что заметил именно зонтики, а не что-то более разумное, вроде подозрительных банковских переводов. Но факты есть факты, и погнутый зонтик рядом с новым зонтиком — это факт.

Моя соседка по лестничной клетке, миссис Патель, как-то сказала мне, что я «слишком много думаю для человека, который работает с электронными таблицами». Я счёл это комплиментом. Она, кажется, не имела в виду комплимент.

В общем: доска. Пробковая доска метр на метр, купленная под предлогом рецептов, которые я никогда не буду готовить, потому что если честно признаться самому себе — а именно этим я сейчас и занимаюсь, в дневнике, который на самом деле не дневник, — я устал делать вид, что моя жизнь не превратилась в детективный роман, автором которого я сам себя случайно назначил.

На следующее утро я купил пробковую доску.

Я сказал себе, что она для рецептов.

К вечеру на ней висело три вырезки, один список дат и один по-настоящему тревожный вопрос, который я пока не готов был произносить вслух, но который висел где-то в глубине моего сознания, как то самое не потерявшееся пальто на вешалке у соседа: а что, если я прав?

Справедливости ради, стоит сказать пару слов и о себе — раз уж я собираюсь всю книгу рассказывать о чужих секретах, будет честно приоткрыть и парочку своих. Меня зовут Дейв Уитмор, мне тридцать четыре, я работаю в логистической компании, живу один в квартире с одним слишком любопытным взглядом на мир и одной хронически недополитой геранью на подоконнике. У меня нет тайной второй жизни. У меня едва хватает энергии на первую.

Раньше я был из тех людей, которые считают, что «драма» — это то, что происходит с другими: в новостях, в сериалах, на корпоративных вечеринках у отдела продаж. Моя собственная жизнь текла ровно, предсказуемо и, если совсем честно, немного скучно — работа, спортзал по расписанию, которое я всегда нарушаю, редкие свидания и вечера с Найджелом, которые до недавнего времени были самой яркой точкой в моей неделе, просто потому что Найджел рассказывает отличные истории про клиентов страховой и умеет с совершенно каменным лицом шутить настолько тонко, что до тебя доходит только на следующее утро.

Возможно, поэтому — а не только из-за совпадений с новостями — меня так задело, что он начал отменять эти вечера. Не потому что я подозревал заговор. А потому что мне, чёрт возьми, было скучно без него по пятницам, и мозг, вместо того чтобы признать это простое человеческое чувство, решил превратить его в детективное расследование. Это, если вдуматься, довольно жалкий механизм психологической защиты. Но, как выяснится дальше, на удивление продуктивный.