Попытка бегства

— Мы уезжаем, — сказала Елена в тот же вечер, едва вернувшись от Ирмы, застав Марка на кухне, где он делал вид, что моет посуду, а на самом деле просто стоял у раковины, глядя в темноту за окном.

Она пересказала ему весь разговор с соседкой — слово в слово, насколько могла вспомнить, — и впервые за последние недели не встретила с его стороны ни малейшего сопротивления, ни попытки найти рациональное объяснение происходящему. То ли собственный опыт с шагами и дыханием за дверью подготовил его к этому разговору лучше, чем он сам ожидал, то ли рассказ Софи, который Елена тоже передала ему, окончательно сломил его упрямую приверженность логике конденсата и трещин в краске.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе звучала та же решимость, что звучала в её собственном. — Мы продаём дом. Немедленно, пока это возможно. Переедем к моей сестре, пока не найдём что-то новое, если понадобится.

Они разбудили Софи, что само по себе далось нелегко — девочка, услышав о переезде, разрыдалась, умоляя не уезжать, не оставлять Кэтрин одну, и потребовалось почти полчаса, чтобы успокоить её достаточно для разговора. В конце концов Елена пообещала дочери, что они найдут способ помочь голосу за стеной правильно, но не ценой того, чтобы сама Софи оставалась в опасности — и это, кажется, немного примирило девочку с неизбежностью отъезда.

Риелтор, которого Марк нашёл наутро через агентство — не тот самый, что продавал им дом изначально, а другой, более отзывчивый на срочность просьбы, — согласился организовать показ уже в четверг, всего через два дня, для семьи, недавно переехавшей в город и искавшей именно такой большой викторианский дом на длительный срок.

Елена провела эти два дня в лихорадочной подготовке — убирала дом до блеска, пряла все следы происходящего, включая занавешивая окна плотными шторами там, где можно было, чтобы новые покупатели не заметили отпечатков до подписания хотя бы предварительного соглашения. Она знала, что это не совсем честно по отношению к будущим владельцам, и планировала рассказать им правду позже, после того, как её собственная семья окажется в безопасности — не самое благородное решение, но единственное, на которое у неё хватало сил в тот момент.

Показ был назначен на четверг, на пять часов вечера. Покупатели — молодая пара с маленьким ребёнком, судя по описанию риелтора, — должны были приехать, осмотреть дом, обсудить условия. Всё выглядело просто и разрешимо, ровно так, как и должна выглядеть обычная сделка с недвижимостью.

Но около трёх часов дня, за два часа до показа, у Софи внезапно поднялась температура.

Елена заметила это не сразу — Софи в тот день сидела тихо в своей комнате, что списывалось на общее подавленное состояние после разговора о переезде, — но когда девочка спустилась к позднему обеду, бледная, с блестящими от жара глазами, Елена приложила ладонь ко лбу дочери и почувствовала сразу: температура была высокой, слишком высокой для того, чтобы это можно было списать на обычную простуду, подхваченную накануне.

— Мне холодно, мам, — прошептала Софи, дрожа, хотя в доме было тепло. — И голова болит.

Термометр показал почти сорок градусов — цифра, от которой у Елены внутри всё сжалось от паники, тем более острой, что она отчётливо понимала: обычные простуды не поднимаются настолько резко и настолько внезапно за пару часов, без единого предшествующего симптома накануне.

Она уложила Софи в постель, дала жаропонижающее, позвонила Марку на работу, чтобы он немедленно возвращался домой. Показ дома пришлось перенести — риелтор, когда Елена позвонила ему с объяснением, ответил странно сдержанно, почти без удивления, будто подобные срывы показов случались у него в практике чаще, чем полагалось бы для обычного дома.

— Хорошо, — сказал он. — Я перезвоню покупателям, узнаю, готовы ли они на другую дату.

Но уже вечером того же дня риелтор перезвонил Елене с новостью, от которой ей стало не по себе гораздо сильнее, чем от самой высокой температуры дочери: покупатели передумали. Без объяснения причин, без дальнейших вопросов — просто сообщили, что дом им больше не интересен, и попросили не связываться с ними снова.

— Такое иногда случается, — сказал риелтор, явно пытаясь звучать профессионально безразличным, хотя в его голосе Елена уловила нотку, которая напомнила ей интонацию агента, продававшей им сам дом два месяца назад: быстрый, чуть слишком поспешный уход от темы. — Люди передумывают. Найдём других покупателей, не переживайте.

Елена повесила трубку и долго сидела в тишине гостиной, глядя на телефон в своей руке, сопоставляя две вещи, которые логика отказывалась связывать, но которые каждой клеточкой своего материнского инстинкта она уже связала окончательно: температура Софи поднялась ровно за два часа до показа. Показ сорвался. Покупатели передумали без объяснений.

Температура у дочери спала так же резко, как поднялась, — к десяти часам вечера термометр показывал уже нормальные тридцать шесть и семь, будто ничего и не было. Софи, всё ещё немного бледная, но уже вполне бодрая, уснула спокойно, впервые за несколько дней без единого упоминания голоса за стеной.

Марк, вернувшийся с работы раньше обычного и заставший дочь уже почти здоровой, посмотрел на Елену долгим взглядом через кухонный стол, за которым оба сидели той ночью, слишком встревоженные, чтобы уснуть.

— Ты же понимаешь, о чём я думаю, — сказал он тихо.

— Да, — ответила Елена. — Дом не хочет, чтобы мы уезжали. Пока не хочет.

Она произнесла это вслух впервые — мысль, которая крутилась в её голове с самого момента звонка риелтора, но которую она до сих пор не решалась облечь в слова, потому что произнесённая вслух, эта мысль превращала абстрактную тревогу в нечто гораздо более конкретное и пугающее: они имели дело не просто с застрявшим горем, пассивно ожидающим, когда кто-нибудь его заметит. Они имели дело с чем-то, способным действовать — вмешиваться в их планы, влиять на здоровье их дочери, срывать сделки одним лишь своим присутствием в жизни людей, которые пытались от него ускользнуть.

— Значит, бегство не сработает, — сказал Марк тяжело. — Что нам тогда остаётся?

Елена вспомнила слова Ирмы, произнесённые тем же вечером несколько дней назад: дом не нужно изгонять. Ему нужно помочь отпустить то единственное, что он всё ещё удерживает внутри себя вот уже семьдесят с лишним лет.

— Нам нужно выяснить, как закрыть эту историю, — сказала она. — По-настоящему закрыть. Для Кэтрин. Иначе он не отпустит ни нас, ни, боюсь, никого, кто попытается здесь жить дальше.