Ускоренная подготовка

Оказывается, тётушка, вооружённая избытком свободного времени и искренним желанием видеть тебя счастливой, способна организовать свадьбу с эффективностью, которой позавидовала бы любая военная операция. Не прошло и трёх дней с объявления помолвки, как тётя Патриция уже прислала мне таблицу — настоящую, в нескольких вкладках, с цветовой кодировкой — где были расписаны все аспекты подготовки: от флориста до меню, от списка гостей до музыки на церемонии.

— Она серьёзно назвала одну из вкладок «Логистика цветов», — сказала я Мэгги, листая таблицу на телефоне, пока мы сидели в её магазине в перерыве между покупателями. — Там подкатегории. У «Логистики цветов» есть подкатегории, Мэгги.

— Это семейная черта, — призналась Мэгги, не отрываясь от пересчёта кассы. — У мамы Сэма было то же самое, когда он получал диплом. Целая таблица с расписанием фотографий по часам. Не удивлюсь, если она уже консультирует тётю Патрицию по вопросам организации.

Изначальный план предполагал минимальную, почти символическую церемонию — что-то быстрое, официальное, без лишней помпы, соответствующее духу «делового соглашения», как мы называли это между собой в первые дни. Но чем больше родственников узнавало о помолвке, тем стремительнее эта идея растворялась под натиском энтузиазма, который никто из нас не планировал и, честно говоря, не был готов остановить, не вызвав ещё больше подозрений.

Через неделю после объявления мы с тётей Патрицией и двумя тётушками-близняшками отправились выбирать цветы — мероприятие, которое, как я наивно полагала, займёт от силы час, а на деле растянулось на целый субботний день, потраченный на обход трёх разных флористических мастерских, каждая из которых предлагала свою версию «идеального осеннего букета для загородной свадьбы».

— Что скажешь насчёт георгинов? — спросила тётя Патриция, держа передо мной пышный тёмно-бордовый цветок с той же торжественностью, с какой обычно демонстрировала фамильные драгоценности.

Я собиралась ответить чем-то вежливо-нейтральным — «прекрасно, замечательно, что угодно, что сделает вас счастливыми», формула, которую я использовала на протяжении всего процесса, потому что искренне не думала, что моё мнение имеет значение для свадьбы, которая по сути была юридической формальностью с красивой упаковкой. Но, глядя на этот конкретный георгин — глубокого, почти винного оттенка, точь-в-точь цвета последнего урожая бабушкиного каберне, — я вдруг поняла, что он мне действительно, искренне нравится. Не потому что он был правильным выбором для фотографий или соответствовал теме мероприятия. Просто потому, что напоминал мне о чём-то настоящем.

— Мне очень нравится, — сказала я, и в моём голосе, кажется, прозвучало больше эмоций, чем требовалось для обсуждения цветов, потому что тётя Патриция посмотрела на меня чуть дольше обычного, будто заметила что-то, чего я сама ещё не была готова признать.

— Тогда возьмём георгины, — решила она мягко. — И, может быть, добавим немного винограда в композицию? Настоящих лоз с усадьбы. Было бы красиво, тебе не кажется?

Я кивнула, чувствуя странный ком в горле, и весь остаток дня ловила себя на том, что выбираю не то, что выглядело бы наиболее убедительно для наблюдателей, а то, что действительно откликалось во мне — не потому, что старалась быть убедительной невестой, а потому что, кажется, вопреки всякой логике, начинала относиться к этой свадьбе как к чему-то более реальному, чем позволяла себе признать вслух.

Вечером того же дня я застала Сэма на кухне гостевого домика, где он с сосредоточенным видом изучал каталог свадебных костюмов на своём телефоне, разложив рядом с собой три листа бумаги с рукописными заметками — судя по всему, сравнением тканей и покроев с той же дотошностью, с какой он обычно подходил к архитектурным чертежам.

— Ты серьёзно составляешь сравнительную таблицу свадебных костюмов? — спросила я, заглядывая через его плечо.

— Есть разница между «подходящим костюмом» и «правильным костюмом», — ответил он с той серьёзностью, которая у него всегда балансировала на грани между реальной убеждённостью и лёгкой самопародией. — Учитывая, что фотографии этого дня останутся навсегда, я предпочитаю подойти к вопросу основательно.

— Это фиктивная свадьба, Сэм.

— Фотографии всё равно будут настоящими, — заметил он, поднимая на меня взгляд, в котором было что-то более серьёзное, чем требовал разговор о выборе ткани. — И я не хочу, чтобы через десять лет, когда ты будешь листать альбом, тебе было стыдно за то, как я выглядел на твоей свадьбе. Даже фиктивной.

Я не нашлась с ответом, потому что за этой шуточной фразой пряталось что-то настоящее — забота о деталях, которые не имели никакого практического значения для контракта, который мы подписывали, но имели огромное значение для памяти, которую мы оба, кажется, невольно начинали создавать.

Подготовка продолжалась в том же ритме следующие полторы недели — дегустация тортов, где мы оба серьёзно спорили о преимуществах ванильного бисквита над шоколадным, будто от этого решения зависело нечто действительно важное; примерка платья, во время которой я расплакалась в примерочной, не до конца понимая почему, и списала это на усталость перед портнихой, хотя знала, что дело было в чём-то более глубоком; выбор музыки для церемонии, где Сэм неожиданно настоял на конкретной песне — старой, медленной, из тех, что играют на закате, — объяснив это тем, что «просто показалось подходящей», хотя выражение его лица в тот момент говорило значительно больше, чем эта скупая формулировка.

Каждый вечер, ложась спать в своей городской квартире — я всё ещё не переехала в долину официально, хотя проводила там теперь почти каждый день, — я ловила себя на мысли, что список дел на завтра включает не только рабочие задачи в ресторане, но и вопросы, которые никак не должны были иметь для меня значения в рамках «делового соглашения»: подойдут ли выбранные георгины к цвету скатертей, понравится ли Сэму музыка на входе, стоит ли пригласить его коллег из бывшего бюро, хотя он не упоминал о них с самого начала нашего плана.

Однажды вечером, разбирая список гостей за кухонным столом бабушкиного дома, я поймала себя на том, что вычёркиваю имя того самого сомелье с провального свидания, потому что мысль о его присутствии на моей свадьбе — даже фиктивной — вызывала у меня странное раздражение, необъяснимое для человека, для которого весь этот брак был исключительно юридической формальностью.

Я не сказала об этом Сэму. Но, глядя на исписанный список, на georginы, отмеченные в таблице тёти Патриции, на костюм, который Сэм в итоге выбрал — тёмно-синий, простой, идеально сидящий, судя по фотографии, которую он мне прислал для одобрения, — я начинала подозревать, что готовлюсь не к формальности, а к чему-то, что медленно, незаметно для меня самой, переставало быть притворством.

Проблема заключалась в том, что я всё ещё не была готова признать это даже самой себе, не говоря уже о человеке, который через полторы недели должен был надеть мне на палец кольцо и произнести клятвы, которые, я боялась, прозвучат куда искреннее, чем мы оба изначально договаривались.