Разговор на веранде

Я репетировала эту речь три дня, что само по себе должно было насторожить меня раньше, чем насторожило. Взрослые, разумные люди не репетируют перед зеркалом, как предложить фиктивный брак другу детства. Взрослые, разумные люди вообще не оказываются в ситуациях, требующих подобных речей. Но, судя по всему, я перестала быть взрослой, разумной версией себя примерно в тот момент, когда мистер Пембрук зачитал условие завещания, и с тех пор я, похоже, жила по совершенно новым правилам.

Я нашла Сэма на веранде гостевого домика тем же вечером, когда он как раз заканчивал укладывать последний ряд новой черепицы. Закатное солнце окрашивало всё вокруг в тёплый медовый цвет, и он сидел на верхней ступеньке с бутылкой воды в руке, весь покрытый мелкой пылью и явно довольный проделанной работой — тем особым спокойным удовлетворением человека, который только что закончил что-то руками, а не просто передвинул строчку в электронной таблице.

— Хартвелл, — сказал он, завидев меня, и в его голосе была та же лёгкая ирония, что и всегда, но что-то во мне уже начинало привыкать слышать в этом обращении не насмешку, а что-то более тёплое. — Пришла проверить качество работы?

— Пришла с деловым предложением, — сказала я прежде, чем успела передумать, потому что если бы я дала себе хотя бы секунду на раздумья, я бы, вероятно, развернулась и убежала обратно в дом.

Сэм медленно опустил бутылку воды и посмотрел на меня с тем выражением лица, которое я уже начинала узнавать — сосредоточенное внимание человека, который относится к каждому слову серьёзно, даже если внешне выглядит абсолютно невозмутимым.

— Звучит зловеще, — сказал он. — Продолжай.

Я села рядом с ним на ступеньку, потому что стоять над ним, произнося подобную речь, казалось ещё более странным, чем сидеть, хотя, если быть честной, ни один вариант не казался особенно удобным.

— У меня есть шесть месяцев, чтобы выйти замуж, иначе я теряю бабушкин виноградник, — начала я, решив, что лучше сразу перейти к сути, чем ходить вокруг да около. — Ты уже знаешь это, спасибо Мэгги и её удивительному таланту рассказывать всем моим секретам раньше меня самой. И у меня нет ни одного реального кандидата. Ни одного человека, за которого я могла бы выйти замуж по любви за такой срок, и, если честно, я вообще не уверена, что верю в подобные вещи, происходящие по расписанию.

— К делу, Клэр, — сказал он мягко, но без насмешки, будто чувствовал, что мне нужно было немного подтолкнуть, чтобы добраться до сути.

Я глубоко вдохнула.

— Я хочу спросить, не согласишься ли ты жениться на мне. Формально. По контракту. Без всяких романтических ожиданий с обеих сторон, только чтобы я успела зарегистрировать брак до истечения срока, а дальше — сколько скажет мой адвокат, год, может, два, — мы тихо разведёмся, и ты пойдёшь дальше своей жизнью, а я сохраню землю, которую бабушка любила больше всего на свете. Я понимаю, насколько это безумно звучит. Я понимаю, что у тебя нет никаких причин соглашаться. Но я подумала — раз уж мы оба сейчас в некотором роде застряли между тем, кем были, и тем, кем должны стать дальше, может, это одна из тех редких ситуаций, где безумная идея на самом деле имеет смысл для нас обоих.

Повисла тишина, достаточно долгая, чтобы я успела пожалеть о каждом произнесённом слове по меньшей мере дважды. Сэм смотрел куда-то в сторону виноградных рядов, освещённых закатом, и его лицо было совершенно нечитаемым — та самая профессиональная невозмутимость, за которую я в детстве считала его скучным, а теперь находила почти невыносимо интригующей именно потому, что не могла её расшифровать.

— Какие условия? — спросил он наконец, и вопрос застал меня врасплох своей прямотой — не «да» и не «нет», а сразу переход к деталям, будто он уже мысленно взвешивал варианты, пока я говорила.

— Условия?

— Ты сказала «деловое предложение». У деловых предложений есть условия. Мне нужно знать, во что именно я ввязываюсь, прежде чем соглашаться или отказываться.

— Значит, ты рассматриваешь это как реальный вариант.

— Я рассматриваю это как разговор, который заслуживает серьёзного отношения, а не немедленного «нет», — сказал он, поворачиваясь ко мне наконец лицом. — Мэгги права хотя бы в одном: я сейчас действительно застрял. Ушёл из бюро в марте, никому толком не объяснил почему, живу у родителей в тридцать два года, что, поверь мне, ощущается ровно так же унизительно, как звучит. Мне не хватает не денег. Мне не хватает ощущения, что я делаю что-то, имеющее значение, вместо того чтобы просто существовать в перерыве между одной версией своей жизни и другой, которую я пока не придумал.

— Значит, ты согласен?

— Я сказал, что рассматриваю, — поправил он с лёгкой полуулыбкой, которая совершенно не помогала мне держать себя в руках. — При одном условии, о котором я хочу сказать сразу, чтобы не было недопонимания потом.

— Каком?

— Без денег, — сказал он твёрдо, глядя мне прямо в глаза с той серьёзностью, которую я редко видела у него раньше. — Ты не будешь мне платить. Ни зарплату, ни компенсацию, ни щедрый подарок после развода в благодарность за услугу. Если я в этом участвую, то не потому что мне нужны деньги, а потому что я действительно хочу помочь — тебе и памяти твоей бабушки, которая была добра ко мне, когда мне это было нужно. В тот момент, когда в это дело замешаются деньги, оно перестанет быть услугой между друзьями и станет чем-то, на что я не готов подписываться.

Что-то в этих словах ударило меня сильнее, чем я готова была признать — не потому что предложение было щедрым, хотя оно, безусловно, было, а потому что за ним стояла целая философия, которую я не ожидала обнаружить в человеке, которого помнила прежде всего по колкостям про просекко.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Без денег.

— И ещё, — добавил он, и его тон снова стал чуть более лёгким, будто он намеренно разряжал напряжение момента, — если мы это делаем, мы делаем это по-настоящему убедительно. Никаких неловких пауз на семейных ужинах, никакого «мы просто друзья, которые случайно поженились». Твоя семья не глупая, Клэр. Особенно Дерек. Если хоть кто-то заподозрит подвох, вся эта затея развалится быстрее, чем крыша, которую я только что починил.

— Ты предлагаешь нам притворяться влюблёнными.

— Я предлагаю нам быть убедительными, — уточнил он. — Есть разница.

— И в чём же она?

Он на секунду задумался, будто сам не был до конца уверен в ответе.

— Не знаю, — признался он наконец с неожиданной честностью. — Наверное, узнаем по ходу дела.

Мы сидели ещё какое-то время в тишине, наблюдая, как солнце окончательно скрывается за холмами, и в этой тишине не было неловкости — было что-то другое, более странное и более тёплое, чем я готова была назвать вслух. Я протянула руку, будто мы уже заключали формальное соглашение, а не просто разговаривали на ступеньках веранды.

— Договорились? — спросила я.

Сэм посмотрел на мою протянутую руку долгим взглядом, потом на меня, и наконец пожал её — крепко, тепло, чуть дольше, чем требовало обычное рукопожатие.

— Договорились, — сказал он. — Но я должен предупредить тебя заранее, Хартвелл: если мы это делаем, я буду относиться к этому серьёзно. Не наполовину. Мне слишком много раз в жизни говорили, что я делаю что-то вполсилы, и я не собираюсь применять этот подход к чужому наследству и чужой семье.

Я не знала тогда, что именно в этой фразе — «я буду относиться к этому серьёзно» — крылось семя всего, что случится дальше, всего, чего я пока даже не могла себе представить. Я знала только одно: впервые за две недели с оглашения завещания я почувствовала себя не так, будто теряю почву под ногами, а так, будто наконец нашла, за что держаться.